Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Вот так сидел я в ее кресле в темноте, пытаясь справиться с тем, что кипело во мне, как в чайнике на огне, как вдруг она вошла. Распахнула дверь, включила свет – и буквально подпрыгнула от неожиданности.

– Господи, Дерек! – воскликнула Мэган, прижимая руку к сердцу. – Ты напугал меня до смерти. Не ожидала тебя так рано увидеть.

Я, разумеется, не удержался от сарказма. Что за глупость – промолчать, когда яд стекает по губам.

– А кого ты ожидала тут увидеть? – спросил я, глядя ей прямо в глаза. – Крейга?

Она, похоже, опешила от такого захода, но быстро собралась:

– Ты видел его? Он сегодня ужинал у нас.

– Да, видел. Он только что вышел. Мы прошли в паре метров друг от друга. С какой целью он приезжал?

– Ты же знаешь, он друг Уоррена, – ответила она немного натянуто. – Просто зашел на дружеский ужин.

– Ага, дружеский ужин. – Я кивнул, будто делал пометку в блокноте. – Думаю, он тобой весьма заинтересован.

– Почему ты так решил?

– Не знаю. Мужская интуиция.

Мэган, видя, мое плохое настроение, поспешила сменить тему – сработал ее врожденный инстинкт примирителя.

– Мне звонила мама, – сказала она как бы между прочим. – Она купила билеты в Лондон. Они с Тедом прилетают через несколько дней.

Честно сказать, в тот момент у меня сердце остановилось на какое-то время – все, вот он, час икс, финал нашей трагикомедии.

Но Мэган продолжила:

– Мы договорились встретиться в Эдинбурге. Я проведу с ними несколько дней.

Я кивнул, постаравшись сохранить лицо. Какое именно – не знаю. Наверное, у меня было лицо человека, который уже знает, что для него выкопана могила, но изображает легкий интерес, параллельно пытаясь справиться с ревностью. Я аккуратно, будто ступая по тонкому льду, спросил:

– А потом?

Потому что боялся, что «потом» – это Лондон. И точка. Без возврата, без шанса, без меня.

Она ответила спокойно, почти буднично:

– Я вернусь в Касл Мэл.

Но вот беда: глаза ее сказали совсем другое. На мгновение лицо стало стеклянным. На меня резко накатила грусть, как это бывает осенью под низким свинцовым небом. И я понял – момент близится. Не апокалипсиса, конечно, но той самой неизбежной «беседы», от которой у мужчин начинает зудеть где-то в районе ключиц. Я, разумеется, поступил как классический трус – попытался перевести разговор в безопасную зону.

– Как в целом прошел твой день? Чем была занята?

Ах, Дерек, Дерек… Ну неужели ты не знал, что именно этот вопрос – красная кнопка, которую нельзя нажимать? Но я нажал. И, как и следовало ожидать, ее терпению пришел конец.

– Все тем же, чем и всегда. Работа, Гленн, чтение. Я, честно говоря, с ума уже схожу от такого образа жизни. В Англии моя жизнь всегда была насыщенной и динамичной, мне ее не хватает. Я не знаю, куда себя деть. И сколько это будет продолжаться? Точнее, сколько еще я так смогу?

Она говорила спокойно, но в ее голосе звенело напряжение, которое копилось неделями и теперь наконец прорвалось – без истерик и обвинений. Она не хотела мне это высказывать, но, похоже, ей нужно было обозначить границы, свои лимиты в этом бесконечном «ждать, когда он сам все решит». Я медленно прикрыл глаза, с усилием вдохнул и сказал:

– Мэган, я все понимаю, правда. Я знаю, что ты ждешь от меня чего-то… определенного, конкретного. Ты хочешь видеть нас не только в сумерках, и я тоже этого хочу, но я пока не могу – в силу определенных обстоятельств.

Как же мне хотелось в тот момент просто сказать всю правду, но вместо этого – снова полуправда, снова игра в «может быть, потом».

– Дерек… – в ее голосе не было ни упрека, ни обиды, только усталость. – Ты сказал, что любишь меня. Но мы никуда не выходим, нигде не бываем вместе, потому что ночью все закрыто. Ты мне никогда не звонишь, у тебя вообще не бывает выходных. Мы вместе три месяца, а ничего не меняется. Нет развития, нет движения вперед. Все это странно… – Она на секунду опустила глаза, будто собираясь с духом. – Меня одолевают сомнения. Внутри поселилось какое-то тревожное предчувствие. Пойми, я не могу остаться здесь навсегда. Рано или поздно мне придется вернуться домой, в Лондон. И я должна знать: что тогда будет с нами?

В общем, она приперла меня к стенке – спокойно, без истерик, просто изложила факты. Рассказала все как есть, с холодной ясностью человека, который устал ждать и решил наконец расставить все по полкам. И надо отдать ей должное – выдержала паузу. Ни шантажа, ни угроз, ни слез. Только голос – натянутый, как канат перед обрывом, и глаза – полные усталости, настоящей, женской.

Я готовил себя к этому разговору не одну неделю, прокручивал варианты. Но, как оказалось, одной теории мало, когда перед тобой стоит реальный человек, которого ты боишься потерять, – все придуманное превращается в бесполезный хлам. Я не знал, что ответить. Не мог отпустить ее, но и не мог ничего пообещать – ни сроков, ни планов, ни объяснений, в которые сам бы поверил. Единственное, что мне оставалось, – попытаться выиграть немного времени.

– Прости, что причиняю тебе этот дискомфорт. Я понимаю твое состояние. У тебя есть все основания злиться, но я хочу знать, любишь ли ты меня, несмотря на все это?

И вот тут она, не колеблясь ни секунды, глядя мне в глаза, произнесла:

– Конечно люблю. Но разве это что-то изменит?

Я опустил взгляд и только спустя пару секунд выдавил через силу:

– Ты ни разу мне этого не говорила.

Несколько дней назад, когда мы занимались любовью, я признался ей в своих чувствах. Она лишь улыбнулась и поцеловала меня, ничего не сказала. Но сейчас сказала, и от этого, как ни странно, стало и легче, и тяжелее одновременно.

Мэган вздохнула. Ее взгляд скользнул в сторону, будто там, на стене, было то, чего она боялась.

– Мне страшно, Дерек. Я боюсь неизвестности и того, что ты можешь причинить мне боль.

Я медленно подошел, остановился в шаге – боялся, что дальнейшее движение разрушит хрупкое равновесие.

– Я меньше всего на свете хочу причинить тебе боль, Мэган. Я люблю тебя. Дай мне немного времени – месяц или два, не больше. Я обещаю, что все изменится. Ты получишь ответы. Все. Но сейчас мне нужно, чтобы ты поверила мне. И доверилась.

Она молчала. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах отражалась целая