5 Братьев - Пенелопа Дуглас

У меня перехватывает горло. Я сглатываю.

— А потом, годы спустя, — продолжает он, — когда ты закончишь рожать детей Джерому Уотсону — чтобы отцовство не оспаривалось, само собой, — ты сможешь заводить осторожные интрижки, верно?

Я поднимаю глаза. Полагаю, в некоторых браках так и происходит.

— Ты будешь встречаться с ним в гостиничных номерах, — продолжает Даллас, — или, может быть, в его доме в Заливе...

Имея в виду, что я буду трахаться с кем-то из них. Вероятно, в мотеле по соседству. С огромным, сверкающим брюликом Джерома Уотсона на пальце.

— И ты позволишь ему жестко брать тебя у стены, потому что тебе нравится, как от него пахнет рабочим днем, как его грязные ногти впиваются в твою задницу, а его язык ласкает твои сиськи. Это заставляет тебя чувствовать себя живой.

Глаза Далласа блестят. Он до смерти хочет, чтобы я сделала выпад, чтобы ответить мне тем же. Я знаю это чувство. Этот непрекращающийся соблазн ткнуть медведя палкой, чтобы не чувствовать вины за то, что вымещаешь злость на ком-то, на кого на самом деле не злишься. Просто они оказались рядом.

— Знаешь почему? — давит он.

Вопрос риторический, но я знаю ответ.

— Потому что я хотела бы каждый день вот так любить мужчину, за которым замужем, в нашем собственном доме.

Проблема в том, что Даллас прав. Я не хочу иметь ничего общего с Джеромом Уотсоном.

Я бы продала свое тело, но я знаю так же точно, как то, что сижу сейчас здесь, что он завел бы интрижку уже через несколько недель после свадьбы. И, как и сказал Даллас, я бы в конечном итоге тоже начала искать кого-то, чтобы найти хотя бы час счастья — или час простого побега от реальности — раз в неделю.

А после того, как всё заканчивалось бы, я садилась бы обратно в свой чистенький белый кабриолет «Мерседес» с его потом на моей коже и ощущением члена парня из Залива всё еще внутри меня. Я бы возвращалась домой, чтобы стереть вину и стыд таблетками или выпивкой еще до того, как эти чувства успели бы подняться на поверхность.

Я опускаю глаза; в голове прокручивается воспоминание.

— Знаешь, однажды я видела твоих родителей в городе, — говорю я, внезапно почувствовав, как воротник натирает шею. Но пуговицы я не расстегиваю. — Правда, всего один раз. Они нечасто пересекали железнодорожные пути.

Арми стоит у раковины, глядя в окно на гараж, но я знаю, что он слушает.

— Твой отец был на байке, — я бросаю взгляд на Трейса. — Он подъехал к рыбной лавке на Харбор-Пойнт и остановился у обочины.

Это старый плавучий дом, стоящий на клочке земли прямо на разделительной полосе Мейн-Стрит.

Я улыбаюсь, вспоминая.

— Она ждала его. Подошла вплотную, склонила голову и поцеловала его. Он скользнул рукой по задней стороне ее бедра, — я бросаю взгляд на Мейкона, но он всё так же помешивает мороженое в кружке. — Тебе, должно быть, было тогда лет двадцать, потому что я была уже достаточно взрослой, чтобы это запомнить.

Он так и не поднимает взгляд; его грудь едва заметно вздымается при дыхании.

— Столько лет в браке, а они всё еще были такими. Но потом, когда она отстранилась, он шлепнул ее по заднице, и она улыбнулась, прежде чем сесть на байк позади него, — я тихо смеюсь. — Я спросила маму, почему он ее ударил и почему ей это понравилось.

Даллас замер, не моргая. На губах Трейса играет легкая улыбка.

Я говорю им:

— Моя мама ответила: «Не обольщайся, дорогая. Это она им командует». Годы спустя я всё поняла, — я смягчаю голос. — Женщинам нравится принадлежать хорошему мужчине.

Я бы не стала делать ничего из того, что приказал бы мне Джером Уотсон. Но ради кое-кого — стала бы.

— Кому-то, от кого я не могу оторвать рук, — говорю я больше самой себе. — Тому, кто забирается на меня и прижимает мои руки к изголовью кровати еще до того, как мы оба окончательно проснулись утром. Без единого слова. Медленно и тихо. Я — первое, чего он хочет.

Никто не шевелится. Арми почти не дышит.

— Он постоянно опаздывает на работу, — продолжаю я, — потому что я совершаю ошибку, расхаживая в нижнем белье, и теперь он возбужден, и ему нужна жена на коленях.

Мы слышим, как вдалеке на улице играют дети; порыв ветра подхватывает и уносит салфетку со стола.

— Когда я была младше, я хотела добиться определенных вещей в жизни, — говорю я им, — но теперь я не знаю, чего, черт возьми, хочу, кроме одного: просто любить кого-то и любить нашу семью. Быть с людьми, которые мне дороги, проводить отличные дни, чтобы в нашем доме жила целая футбольная команда, помогать другим создавать воспоминания и заботиться о том, чтобы мы все улыбались в десять раз чаще, чем плакали.

Мне плевать на завтрашний день. Всегда было плевать. Я просто хотела быть хорошей для людей.

Когда я встаю, Трейс поднимается вместе со мной. Я останавливаюсь, глядя на него, но даже по нему самому не скажешь, что он понимает, зачем он это сделал. Я беру свою тарелку, и он следует моему примеру; мы оба несем их к раковине.

Но тут Арми преграждает Трейсу путь и забирает его тарелку. — Идите. Я уберу всё вместе с ней.

Мейкон откидывается на спинку стула, всё так же глядя вниз, и Трейс переводит взгляд на Далласа.

— Немедленно, — приказывает Арми.

Трейс бросает на меня такой взгляд, словно хочет забрать с собой.

Он отходит от меня, и мгновение спустя я слышу, как отодвигается стул Далласа.

Самый старший всё еще здесь, потому что Арми ему не приказывает.

Я обхожу Арми, чтобы поставить тарелку, но он хватает мое лицо обеими руками. Я ахаю; он заставляет меня приподняться на цыпочки и прижимается своим лбом к моему.

— Это будет кто-то из нас, — говорит он мне. — Не Джером Уотсон. Ты будешь нашей, или я позабочусь о том, чтобы мы все трахнули тебя прежде, чем отдадим обратно, чтобы ничто с этим не сравнилось. Чтобы ты всегда жалела о том, что ушла от нас.

А я-то гадала, не моему ли сыну он собрался быть Папочкой...

Я смотрю в его глаза, чувствуя его твердое тело, прижатое к моему. Арми?

Он впечатывает меня в холодильник, нависая над моим ртом; его пальцы возятся с моей рубашкой.

Что...

За три секунды он стягивает блузку с моих плеч; ветерок из