Игры Фэйри. Тень королевы - Лиса Райс

Эрлиан хмыкнул. Я открыла глаза и с яростью уставилась на него.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь умное и снисходительное, я возьму саблю.

Эрлиан чуть наклонился ко мне. Огонь золотил его кожу, и смотрел он уже без улыбки.

— Так не пойдет, — произнес он негромко и покачал головой. — Не вот так, котенок. На камнях, посреди леса, который хочет тебя сожрать. Когда в твоей крови зелье, а в голове еще звенят чужие чары. — Он поджал губы, и взгляд его опустился на мои. Будто он вспоминал их вкус, но все еще держал себя в узде. — Ты будешь жалеть. А я не хочу быть тем, о чем ты жалеешь.

— А ты спроси меня, — огрызнулась я и поднялась с места. — Почему все решают за меня, как мне лучше?

Не знаю, о ком я сейчас говорила, но злость прямо вскипела.

Эрлиан усмехнулся снова. Я ждала, что он горделиво выпрямится, задерет голову в своем жесте вызова и превосходства, но он наоборот хищно подался вперед.

— Спрашиваю. Не пожалеешь?

И вот тут можно было соврать. Сказать твердое “нет”, гордое и взрослое. Но врать фэйри — дурная привычка, а врать себе — еще хуже.

— Я… не знаю, — честность сегодня мой конек? — Понятия не имею. Может, утром я захочу провалиться сквозь эти скалы. Но это будет утром. А сейчас будь что будет.

Эрлиан замер. Но его вертикальные зрачки стали расширяться, будто он увидел свет неземной, не меньше. И вдруг выпрямился, отступил на шаг и произнес громко и отчетливо, куда-то в пустоту поверх моей головы.

— Я беру перерыв. Три часа.

И вот в этот момент я едва не саданула себя ладонью по лбу.

Идиотка! За нами же наблюдает весь Фэйриленд! И теперь все они в курсе, что я решила отдаться фэйскому весеннему принцу прямо в разгар Игр! Прямо на одном из этапов посреди Паутинного Леса!

И Кайрос наверняка тоже все это смотрит. Благо, Тедакс не видит моего позора… А Золотые? Ноэль?

Я задохнулась от паники.

— Ты забыла, — усмехнулся фэец. — За тобой еще наблюдают, — он обвел взглядом пространство.

И невысказанное вслух “еще есть шанс передумать”.

Глава 49

И что тогда? Промучиться до рассвета, а то и дольше? На сколько меня хватит? Эрлиан уже запустил свой прогул, значит больше он мне… помочь… не сможет. Перерыв же давали всего раз за этап. И он решил использовать его весь и сразу.

Все эти фэйри уже видели меня… Как какое-то кино с попкорном.

Они видели Сайрена и его язык на моем порезе. Видели, как я бежала и всхлипывала. Как ползла в ужасе прочь. Как тряслась, выставляя перед собой бесполезную саблю.

И видели меня, совершенно сбитую с толку действием зелья.

Поцелуй с Эрлианом тоже видели.

И я сама только что едва не отдалась ему прямо тут, на камнях, в прямом, мать его, эфире, и единственное, что меня отделяло от того, чтобы стать главным развлечением сезона, это выдержка Эрлиана.

— Я тоже, — выпалила я зло, вскакивая с места. — Беру перерыв. Три часа!

Воздух дрогнул второй раз.

Я стояла, тяжело дыша, прижав ладони к пылающим щекам, и понимала, что вот теперь меня трясет уже от всего сразу. От стыда, от ужаса, от облегчения и от того, что жар, схлынувший было в осознании едва не состоявшегося фиаско, возвращался. Только злее.

А Эрлиан…

Эрлиан изменился.

Это произошло как-то разом безо всякого перехода. Только что передо мной стоял благородный фэйри, рассуждающий о возможных сожалениях, и вот его не стало.

Остался хищник, подсвеченный пламенем зеленоватого костра и от того еще более потусторонний.

Он не двигался. Смотрел, но так, что я физически ощутила этот взгляд — по горлу, по ключицам, ниже. И в золотистых глазах загорелось что-то такое, по сравнению с чем алые искры Сайрена были детскими бенгальскими огнями.

— Три часа, — повторил он, едва не мурлыча. — Какая предусмотрительная.

— Эрлиан…

— Я держался весь месяц, котенок. — Еще шаг. Это было даже жутковато. Он будто снял маску доброжелательности и обнажил свое истинное, темное, скажу я вам, лицо. Я попятилась и уперлась лопатками в скалу. Это было интригующе жутко. — Каждую тренировку. Каждый раз, когда ты проходила мимо. Я очень, очень хорошо держался. — Он уперся ладонью в камень над моей головой и наклонился. Голос его опустился до рычания, от которого меня накрыло еще сильнее. — Но сейчас во мне не осталось ни капли этой выдержки. Поэтому слушай внимательно, потому что повторять я не стану. Я не смогу быть с тобой нежным. Не сегодня. Говори, если будет больно. Это единственное, что я обещаю услышать.

— А если я не… — договорить он мне не дал.

Поцеловал так, что прошлые наши поцелуи оказались невинной шалостью. Этот был укусом, захватом, объявлением войны. Его ладонь сгребла мои волосы на затылке, не просто по мужски оттягивая, а с силой дергая. Я охнула ему в рот, и этот звук он проглотил с явным удовольствием. Шнуровку рубахи просто рванул, и ткань разошлась с треском.

— Эй, мне в этом еще… — начала я.

— Выращу тебе новую из шелковой травы, — отрезал он, и его губы уже жгли мою шею, ключицы, ниже, и каждое прикосновение на взвинченной зельем коже отзывалось так, что я не стонала уже, всхлипывала. — Боги, почему ты такая…

А дальше мир рассыпался на горячие осколки.

Его руки были жадно везде, жесткие, без той дразнящей неторопливости, которой я боялась и ждала. Он не дразнил. Он брал. Разворачивал, прижимал, подхватывал под бедра так, что камень царапал мне спину, а мне было плевать, потому что эта грубая определенность оказалась ровно тем, что требовало мое замученное тело. Никаких вопросов, никаких слащавых “а так?”, “тебе хорошо?”. Он вел, читая меня быстрее, чем я сама себя понимала, и каждый раз оказываясь там, где я горела сильнее всего.

Плащ его каким-то чудом оказался подо мной, на камне у костра. Сам он навис сверху, растрепанный, со сбившейся косой, с потемневшими глазами, в которых не осталось ничего весеннего.

И только здесь позволил мне сделать