Принц ночи - Лорен Палфриман

больше интересует вот это, — говорит Локлан, подходя к моему брату и хватая его за высокий воротник пальто. Он оттягивает его в сторону, и я вижу чернильную татуировку, которая вьется по ключице Филиппа и стекает на плечо. Татуировка, должно быть, новая, когда мы жили в Южных землях, ее не было. — Я слышал, что у смертоносных воинов в Снежных землях есть такие отметины.

Филипп отодвигается на стуле, чтобы скрыть татуировку, и моя насмешка застревает в горле.

Его лицо становится суровым, в глазах появляется лед, которого я раньше не замечала. Его лицо… то, как он смотрит на Локлана… Впервые в жизни он выглядит опасным.

Но затем он моргает, и на его лице появляется широкая улыбка.

— Результат ночи разгула и чрезмерного употребления эля в доках Королевского города.

Каллум с тяжелым вздохом произносит:

— Если Александр планирует нападение, у меня нет времени присматривать за избалованным принцем. Блейк, узнай все, что сможешь, а затем избавься от него. — Он внимательно наблюдает за Локланом, который присаживается, подтащив стул к койке Кая. — Есть какие-нибудь изменения?

— Нет, — отвечает Блейк.

Филипп, выпрямившись, произносит:

— Я не уйду. Не уйду, пока ты не согласишься поговорить с Ингрид.

Каллум пожимает плечами.

— У тебя уже есть мой ответ. Я не заставляю тебя уходить, но мои люди разорвут тебя на части, если ты останешься. Я не буду тебя защищать. — Он направляется к дверям лазарета. — Принцесса, позволь мне проводить тебя в твои покои.

Во мне борются желание узнать больше о том, чем занимается Филипп, и потребность поговорить с Каллумом. В конце концов, мое разбитое сердце побеждает, и я следую за Каллумом в коридор.

Уходя, ощущаю на себе взгляды Блейка и моего брата.

Глава сорок вторая

Мы молча идем по замку. Каллум следует за мной по винтовой лестнице, затем наклоняется, чтобы открыть дверь. На мгновение его грудь прижимается к моей спине.

Делай, как он говорит.

В комнате не зажжены свечи, и множество книг и безделушек тонет во тьме. Дверь со щелчком закрывается, и в комнате становится слишком тесно, чтобы дышать. Каллум подходит к окну и смотрит на горы, погруженные в тень.

— Ты…

— Почему…

Мы говорим одновременно. Я закрываю рот и позволяю ему продолжать.

— Можем ли мы доверять твоему брату? — Каллум сжимает кулаки, и у меня складывается впечатление, что он собирался сказать совсем не это.

— Нет, он гнилой. Но все, что он говорил о Боге Ночи… У Кая на груди метка Ночи, и, похоже, Александр поклоняется Богу Ночи. Я думаю, что-то происходит. Что, если Александр — Принц Ночи?

Челюсть Каллума сжимается.

— Неважно, кому он поклоняется. Если он собирается напасть на мое королевство, если он хочет забрать тебя, то встретит мой гнев.

Он проводит рукой по губам. Когда поднимает на меня глаза, в них такая боль, что я чуть не отшатываюсь. Вздыхаю.

— Поговори со мной, Каллум.

Он подходит к краю кровати и садится. Маленькая рама скрипит под весом.

— Я не могу выбросить это из головы, — говорит он. — Несмотря на все происходящее, это гложет меня изнутри. Без передышки. Я закрываю глаза и вижу Блейка рядом с тобой.

Мой пульс учащается от искренности его признания. Я хочу почувствовать облегчение от того, что он наконец-то открылся мне, но это кажется несправедливым.

— Я тоже не могу выбросить это из головы.

Он издает низкий горловой звук.

— Не в том смысле, о котором ты думаешь, — добавляю я. — Я не могу выбросить это из головы из-за тебя.

— Почему?

— Почему! Каллум, ты сказал Блейку поцеловать меня. — Каллум пытается возразить, но я не даю ему слова. — Твой брат взял меня в плен. Он связал меня и унизил перед комнатой, полной людей, которые были бы только рады меня убить. Ты мог бы что-то сделать, чтобы помочь мне. Но ты просто сидел там, наблюдал и сказал Блейку сделать это.

Его челюсти сжимаются.

— Я сказал Блейку сделать это, потому что это был единственный способ для одного из нас добраться до тебя, освободить тебя, — говорит он с вызовом в голосе, отводя взгляд в сторону шкафа в углу комнаты, словно не в силах встретиться со мной глазами.

В памяти всплывает момент в поместье. Блейк постучал по столу, прежде чем подойти ко мне, подавая знак Каллуму. Он просунул пальцы в мои путы, словно проверяя их прочность.

Хотя казалось, Каллум прислушивался к тому, что говорил Джеймс. Его подозрительный взгляд на Блейка, когда Блейк был явно раздражен тем, что Джеймс прикоснулся ко мне…

Делай, как он говорит.

— Я тебе не верю. Думаю, возможно, Блейк пошел на это, потому что пытался освободить меня, но мне показалось, что у тебя была другая причина.

Каллум издает горький смешок.

— Ты думаешь, поэтому он поцеловал тебя?

— Достаточно! Я сыта по горло твоей ревностью! Ты притворяешься, что страдаешь, но на самом деле это твоя проблема. В тот момент, когда меня привели в ту комнату, ты мог бы бросить вызов Джеймсу, но ты этого не сделал. Ты решил ничего не делать. Ты позволил этому случиться. Почему? Скажи мне правду!

— Я должен был знать.

— Знать что?

Каллум обхватывает голову руками.

— Задолго до той ночи я начал подозревать, что проклят, желая чего-то, что никогда не могло быть по-настоящему моим.

— О чем ты говоришь?

Он проводит пальцами по своему лицу.

— У тебя есть к нему чувства?

— Что? Нет!

— И кто из нас нечестен? Ты ожидаешь, что я скажу тебе правду, когда сама скрываешь ее от меня.

— Я не лгу тебе…

— Я волк, Рори! Твое сердцебиение, твои движения рядом с ним, твой запах… Ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ничего не почувствовала, когда он прижался своими губами к твоим? — Я открываю рот, но он качает головой. — Если ты не можешь быть честной по этому поводу, я не думаю, что смогу это пережить.

— Ты ведь знаешь, что Джеймс сделал это, чтобы вывести тебя из себя, правда?

— Конечно, я знаю! — Он хлопает себя по груди. — И все же мне интересно, пытался ли он по-своему помочь мне.

— Это тот самый волк, который напал на меня, укусил и, черт возьми, чуть не убил!

— Отвечай на вопрос.

— Ты смешон.

— Возможно, так и есть. — Каллум наклоняется вперед и кладет руки на бедра. Матрас скрипит под ним. Его плечи сгорблены, а мышцы шеи напряжены. Он представляет собой такое жалкое зрелище, что, если бы я не была так расстроена, я