Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Долг.

Ещё одна пауза, длиннее предыдущей.

— Совершенство.

Его дыхание коснулось моих губ. Я перестала чувствовать собственное тело. Онемели пальцы, исчез вес собственного тела, растворились стены комнаты. Остался только этот голос, этот жар и это невозможное, звенящее ожидание.

— Я думал, что смогу прожить так всю жизнь. Быть идеальным для Империи.

Тишина.

— Но потом появилась ты.

Каждое слово било точнее и больнее предыдущего. Я чувствовала, как бьется его сердце — совсем рядом, за слоями ткани и кожи. Быстро. Отчаянно. Сбивчиво. Он больше не контролировал ни себя, ни этот ритм.

— Ты моё падение, Лиада Торос.

У меня сжалось горло. Ком подступил к самым глазам, жгучий и соленый.

Его дыхание стало глубже. Тяжелее. Горячее. «Поцелуй меня!», — пронеслась далекая мысль. Я бы никогда не сказала этого вслух, ведь даже мысль о поцелуе заставляла меня стыдится ее.

Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. Тень его лица закрыла мне свет магического светильника. Я это чувствовала сквозь веки.

Его дыхание стало глубже, тяжелее. Я чувствовала, как он склоняется еще ниже, как его тень накрывает меня целиком.

Еще немного.

Еще одно мгновение.

И тогда его губы коснулись моих.

Это не был поцелуй. Это был призрак поцелуя. Едва заметное, невесомое давление, такое осторожное, что я не была уверена, не померещилось ли мне это. Словно он сам ужаснулся собственной смелости. Словно он проверял, существует ли эта грань на самом деле, и выдержит ли он, если ее переступит.

Я почувствовала, как он замер. Его дыхание оборвалось. Казалось, вместе с ним замерло время, воздух, само вращение планеты.

Губы его едва-едва сжались, словно пытаясь удержать частичку меня подольше.

Тихий стон заставил меня сжать пальцы, которые покоились на простыне. Словно именно простыня должна была вернуть меня к реальности. Мне физически нужно было почувствовать эту реальность. И я чувствовала ее. Рукой. Незаметно. Прямо сейчас.

И то, что происходило — это был не сон. Это была реальность.

Я не знала, что ему сказать. Не знала, что ответить. Если бы я открыла глаза, мне пришлось бы говорить. Пришлось бы слушать объяснения. Пришлось бы спугнуть этот момент. А я не хотела… Я просто представила на мгновенье, что он целует меня по-настоящему. Глубоко, страстно, со стоном наслаждения.

Он все еще удерживал мои губы, боясь, что я проснусь. И вот он отпустил.

Горло сдавило спазмом. Я ждала, замирая в этой темноте, не зная, то ли я молюсь, то ли проклинаю этот момент.

— Лучше бы я никогда тебя не выбирал, — прошептал он прямо в мои губы.

И в этих словах было столько боли, столько первобытного отчаяния, что она почти заставила меня открыть глаза. Почти.

Я слышала его дыхание.

Оно было рваным, горячим, обжигающим мою кожу там, где наши лица разделяли всего миллиметры воздуха. Я слышала, как быстро, почти панически бьется его сердце — не размеренный, ледяной ритм машины, а гулкий отчаянный ритм, словно что-то огромное бьется об его ребра, пытаясь выбраться наружу.

Слышала, как тяжело ему давался каждый вдох. Будто воздух в комнате стал густым, вязким, и чтобы набрать его в легкие, нужно было преодолеть сопротивление собственной воли.

Матрас едва заметно скрипнул под его весом.

Это был звук отступления. Звук того момента, когда инстинкт самосохранения, выкованный годами дисциплины и страха, взял верх над желанием. Он хотел отстраниться. Хотел разорвать эту нить, которая связывала нас сильнее, чем любой магический ритуал.

Но не смог.

Его тело застыло в нерешительности.

— Не открывай глаза.

Шёпот над моими веками прозвучал так тихо, что я едва его уловила. Это был не приказ.

— Пожалуйста.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле острым комком.

Я впервые в жизни слышала, чтобы Виерис Баллард просил.

Не приказывал, отрубая любые возражения. Не требовал, опираясь на свой статус и силу. Не запрещал, возводя стены между нами.

Он просил.

И это слово, сорвавшееся с его губ, оказалось страшнее любого заклинания. Оно разрушало мой мир быстрее, чем магия дворцовых чародеев. Потому что просьба означала уязвимость. А уязвимость Виериса была опаснее его ярости.

Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, дрогнули. Легкое, едва уловимое движение, передавшееся мне через магическую связь как вспышка тревоги.

— Если ты сейчас откроешь глаза, я уйду.

Голос дрогнул. Сорвался. Стал хриплым, почти детским в своей беспомощности.

Он горько усмехнулся. Звук вышел коротким, сухим, лишенным всякой радости. Усмешкой человека, который знает цену своим слабостям и ненавидит себя за них.

— И завтра снова стану тем человеком, которого ты привыкла видеть. Тем, кто не чувствует. Тем, кто никогда не ошибается. Тем, кому плевать.

Тишина.

Долгая. Мучительная. Наполненная гулом крови в моих собственных ушах. В этой тишине висело всё то, что мы не могли сказать вслух. Всё то, что накапливалось неделями: страх, боль, странное притяжение, которое мы оба отрицали, и эта проклятая связь, которая теперь пульсировала между нами, как открытый нерв.

Я лежала неподвижно. Веки были плотно сомкнуты, но сквозь ресницы я чувствовала жар его лица и запах опасности, которая вдруг стала близкой. Почти родной.

— Не заставляй меня выбирать.

Эти слова упали в темноту, как камни в глубокую воду. Тяжелые. Окончательные.

Его лоб на мгновение коснулся моего.

Всего на секунду. Кожа к коже. Тепло к теплу.

Но мне показалось, что весь мир перестал существовать. Исчезла Академия с её жестокими законами. Исчез дворец с его интригами. Исчезли тринадцать безымянных могил и тени мертвых девушек. Остались только мы двое в этой крошечной точке пространства, где время остановилось, боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

В этом прикосновении не было похоти. Не было желания обладать. Было отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние человека, который всю жизнь нес на плечах небо и наконец позволил себе упасть.

Я почувствовала, как его дыхание стало ровнее. Как напряжение медленно, неохотно покидало его мышцы. Как он позволял себе эту роскошь — быть просто мужчиной, а не принцем. Быть просто Виерисом, а не наследником.

— Я не хочу тебя бояться…

Последнее слово прозвучало как мольба. Как прощание. Как обещание, которое он сам боялся дать, потому что знал: утром солнце взойдет, и маска снова вернется на место. Маска, под которой не будет места для слабости. Не будет места для меня.

Но сейчас, в этой темноте, пока мои глаза были закрыты, а его сердце билось рядом с моим, я позволила себе поверить в эту ложь. В эту единственную, украденную у судьбы ночь.

— Не уходи, — прошептала я, тут же жалея о своих словах. Горло