Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Я сглотнула. Горло пересохло.

— А какая из них любимая? — спросила я, впервые глядя на золотые рамы и мысленно пытаясь угадать.

Пауза вышла слишком длинной. Такой длинной, что я снова пожалела. Он мог приказать мне замолчать. Мог напомнить, что я нахожусь в его комнате не для светских бесед. Мог усмехнуться и сказать что-нибудь жестокое, от чего я сразу вспомнила бы свое место. Но он молчал. Тишина стала вязкой, наполненной чем-то, что мы оба боялись назвать.

— Никакая, — произнес принц наконец. — Я одинаково ненавижу их все.

Я моргнула.

— В смысле?

Виерис чуть повернул голову, но не посмотрел на меня. Только профиль на мгновение обозначился в полумраке: четкая линия скулы, прямой нос, губы, сжатые так, будто каждое лишнее слово давалось ему с трудом.

— В прямом.

Я нахмурилась.

— Не верю. Виерис Баллард — эстет. Он окружает себя красивыми вещами. Он всегда стремится к совершенству. И сейчас он говорит, что ненавидит все эти картины? А зачем тогда было их покупать, заказывать, вешать на стену, если смотришь на них с ненавистью?

Он едва заметно усмехнулся. Без радости. Усмешка получилась кривой, болезненной.

— Тебе обязательно спорить со мной каждый раз?

— Нет, ваше высочество, — пробормотала я. — Только когда вы говорите странные вещи.

— Осторожнее, фамильярочка.

В его голосе мелькнула привычная сталь, но она тут же погасла. Словно даже угрожать мне сейчас было для него слишком утомительно. Словно маска соскользнула, и он не знал, как надеть ее обратно.

Я посмотрела на стены. Картины действительно были везде. Золотые рамы, темные пейзажи, портреты мертвых королей, штормовые моря, охотничьи сцены, цветы в стеклянных вазах, женщины в старинных платьях, дети с неподвижными лицами. Вся комната напоминала не покои студента, а дом мецената.

— Тогда я тем более не понимаю, зачем их столько? — спросила я тише. Голос дрогнул, предавая мою попытку сохранить дистанцию.

Виерис молчал. Долго. Потом медленно выдохнул. Звук был похож на вздох человека, который долго держал воздух в легких, боясь, что вместе с ним наружу вырвется крик.

— Потому что однажды, в день смерти матери, мне сказали смотреть на красивое, когда становится больно.

Он помолчал.

— Во дворце все делали вид, что горюют. А я горевал на самом деле.

Магическая связь отозвалась теплом, подтверждая правдивость этих слов.

— Кто сказал тебе такое? — спросила я почти беззвучно.

Он стоял все так же спиной. И мне вдруг показалось, что если он сейчас обернется, то ничего не расскажет. Закроется. Запечатает льдом эту странную трещину, через которую я случайно увидела нечто настоящее.

Но принц не обернулся. Его спина оставалась открытой мне, и это было большим признанием, чем любые слова.

— Девочка, — произнес он. — Моя ровесница.

Я сжала пальцы на покрывале. Ткань смялась под ногтями.

— Какая девочка?

— Ты разве не помнишь, Лиада Торос, как мы с тобой познакомились в королевском саду?

«Вспомни!» — пронесся в голове обрывок сна. Он хотел, чтобы я вспомнила. Но я не могла вспомнить. Это было не мое воспоминание. Это было воспоминание той души, которая жила в этом теле до меня.

Я не могла сказать ему об этом. Не поверит.

— Я не уверена… — прошептала я.

Глава 101

Глава 101

— Мне было шесть, когда умерла мама, — сказал Виерис.

Он произнес это спокойно. Слишком спокойно для такого начала. От этой ровности мне стало тяжелее, чем если бы он сорвался. Потому что за ней чувствовалась не пустота. За ней чувствовалась привычка. Долгая, выученная, безупречная привычка не показывать боль.

Я перестала дышать.

— Во дворце спустили флаги. Все ходили в черном. Слуги говорили шёпотом. Даже посуда на столах звучала тише обычного, будто боялась нарушить траур.

Он усмехнулся. Тихо. Почти незаметно. Усмешка человека, который научился смеяться над тем, что убивает.

— Отец сделал всё как положено. Принял соболезнования. Отстоял церемонию. Произнёс речь. А потом ушёл на совет.

Пауза. В этой паузе было столько одиночества, что оно заполнило комнату, вытесняя кислород.

— Он не любил её. Он говорил, что женат на государстве. Не на человеке. А когда я расплакался, он сказал, что правитель не должен показывать слабость. И после этого, словно ничего не случилось, ушёл на совет.

Я смотрела на его спину и вдруг почувствовала, как у меня неприятно сжимается горло. Слёзы подступили к глазам, горячие и ненужные. Я хотела вспомнить, что он чудовище. Хотела. Очень хотела. Но в этот момент передо мной стояло не чудовище. А мальчик шести лет, оставшийся в огромном дворце с мёртвой матерью и отцом, который ушёл на совет, потому что государство было важнее человеческого горя. Мальчик, которому запретили плакать, и который научился заменять слёзы идеальной симметрией линий на холсте.

— А я любил маму, — сказал Виерис.

Тихо. Почти беззвучно. И от этого стало больно. Боль пронзила грудь, резкая, как удар кинжала, и связь мгновенно передала её мне, заставив всхлипнуть.

Я опустила глаза. Мне не хотелось жалеть его. Это было неправильно. Опасно. Глупо. Нельзя жалеть того, чья боль теперь станет моей. Нельзя жалеть того, кто ещё недавно смотрел, как я кричу на полу ритуальной комнаты, и сказал, что предыдущая фамильярка была лучше. Но жалость пришла сама. Незваная. Непрошеная.

— После похорон я ушёл в сад, — продолжил он. — Мне казалось, если я останусь во дворце ещё минуту, меня раздавят стены. Все эти чёрные ленты. Соболезнования. Взгляды придворных. Их ожидание.

— Ожидание чего? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, как будто я тоже была в том саду.

— Что я буду вести себя достойно. Как отец.

Он произнёс это так, будто слово «достойно» было одним из самых ненавистных на свете. Я вспомнила, как он сказал мне не кричать. Как говорил переносить боль прилично. Как будто кто-то когда-то приказал ему то же самое. И не один раз. Приказ, который превратил мальчика в статую, а статую — в монстра.

— Я стоял у фонтана, — сказал Виерис. — Там были белые розы. Мать любила белые розы. Я смотрел на них и думал, что ненавижу их. Потому что они продолжали цвести.

Он замолчал. За окном дождь ударил сильнее, полоснул по стеклу, как когтями. Звук был похож на рыдание, которое он не позволял себе издать.

— А потом ко мне подошла девочка.

Я подняла голову. Сердце почему-то ударило неровно. Связь дёрнулась, потянула меня к нему.

— Она была в светлом платье. Кажется, платье было грязное по подолу. Нянька, наверное, потом ругалась.

Он говорил