Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Она спросила: «Ты почему такой грустный?»

У меня по спине пробежал холодок. Нет. Это ничего не значило. Просто детская фраза. Любой ребёнок мог так спросить.

— Я сказал, что у меня умерла мама.

Его голос не дрогнул. Но пальцы правой руки, той самой, обычно скрытой перчаткой, медленно сжались в кулак. Я видела, как побелели костяшки. Видела, как дрожь прошла по предплечью, скрытому чёрной тканью.

— Она долго молчала. А потом сказала, что у неё тоже умерла мама. И она много плакала. А потом придумала игру. Когда ей больно, она смотрит на картины. Они красивые. Или на парк. И ей это помогает.

Я забыла, как дышать. И медленно прижала руку к груди. Почему мне стало так странно? Не страшно. Не больно. Именно странно. Словно я слушала чужую историю, но каждое слово почему-то находило во мне место. Не как воспоминание. Как след от воспоминания. Как синяк, который уже исчез, но кожа всё ещё помнила удар. Связь вибрировала, резонируя с его голосом, создавая гармонию, которой не должно было быть между жертвой и палачом.

— А потом её позвали, — сказал он.

Виерис чуть опустил голову. И голос его стал совсем тихим. Настолько тихим, что я услышала его не ушами, а кожей.

— «Лиада!»

У меня внутри всё оборвалось. Мир сузился до точки. До этого имени. До этого звука.

— «Лиада, ты где?» «Лорд Торос, кажется, она побежала в сад!» Кто-то из стражников сказал.

Комната качнулась. Я вцепилась в покрывало сильнее, чувствуя, как ногти скользят по дорогой ткани. Лиада.

— И она ушла вместе с отцом, — произнёс Виерис.

Он замолчал надолго.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Что вообще говорят человеку, который помнил тебя шестилетней девочкой, а ты не помнишь его, потому что ты — новая хозяйка тела. Тебя не было в том саду, не было среди роз. Ты в этот момент жила где-то в съёмной однушке на окраине на первом этаже и всю ночь слушала, как мерзко пищит домофон.

Я не знала, имела ли я право забирать себе это чужое воспоминание и чужой поступок.

— Поэтому картины? — прошептала я наконец. Голос сорвался.

Виерис не ответил сразу.

— Поэтому картины, — сказал он. — Каждый раз, когда мне больно, я смотрю на них. И мне становится легче.

Я обвела взглядом стены. И внезапно всё изменилось. Картины больше не казались просто признаком роскоши. Не казались странностью избалованного принца, которому мало золота, власти и чужой боли. Они стали чем-то другим. Не украшением. Не прихотью. Защитой. Сотнями красивых поверхностей, за которыми маленький мальчик прятал то, что нельзя было показывать. То, что будущему королю не полагалось чувствовать. Каждая рама была гробницей для эмоций, которые могли его уничтожить.

— Но вы сказали, что любимой нет, — тихо напомнила я.

— Нет.

— Почему?

Он чуть повернул голову. На этот раз я увидела только край его лица. Скулу. Белую прядь у виска. Губы, на которых не было улыбки. Линия челюсти была напряжена так, что казалось, кость вот-вот треснет.

— Потому что если выбрать одну, остальные перестанут помогать.

Я не сразу поняла. А когда поняла, мне стало холодно. Тогда, когда я рыдала и умоляла его не брать меня фамильяркой, он остановился у картины не случайно. Только вот что он хотел? Чтобы стало легче мне? Или чтобы стало легче ему?

— Именно поэтому я выбрал тебя, Лиада, — заметил он. — Девочку с картинами. Ту, что научила меня прятать боль. Я благодарен тебе за этот способ. Часто он действительно помогает.

Я сидела на краю его кровати и вдруг поняла, что он до сих пор не обернулся. Не потому что ему было всё равно. А потому что если он посмотрит на меня сейчас, рассказ станет настоящим. Слишком реальным. Он боялся посмотреть, потому что взгляд сделает воспоминание реальностью. А реальность нельзя спрятать за золотой рамой.

— Значит, вы выбрали меня только потому, что вспомнили? — спросила я.

Голос прозвучал глухо. Чужим. Словно говорила не я, а та девочка в грязном платье.

Виерис медленно выдохнул. Плечи его дрогнули.

— Нет.

— А что? Была ещё причина?

— Да. Но это единственный ответ, который у меня есть пока.

Я закрыла глаза. Мне стало страшно. Не от него. От себя. От того, что после всего сказанного я уже не могла ненавидеть его так же просто, как в первый день. А ненавидеть просто было легче. Безопаснее. Правильнее. Любовь к нему была самоубийством. Потому что люди рядом с Виерисом Баллардом умирали слишком часто.

— Зачем Вы рассказали мне это? — спросила я.

Он молчал. Потом его пальцы разжались. Медленно. Будто он только сейчас заметил, что сжал кулак. Костяшки были белыми, кожа на них натянулась до предела.

— Не знаю.

Я горько усмехнулась. Смех получился сухим, ломающимся.

— Я всё-таки думаю поменять фамильяра.

— Что? — удивилась я.

— Сменить фамильяра. Пока не стало слишком поздно.

Я смотрела на его спину, не понимая смысла услышанного.

А потом поняла.

И внутри стало пусто.

Странно. Неправильно. Будто кто-то выдернул из груди невидимый стержень, и всё тело мгновенно обмякло, потеряв опору.

Ведь именно этого я хотела. С первого дня. С той самой минуты, когда стояла в кабинете ректора и умоляла его выбрать кого-нибудь другого, глотая слёзы унижения и страха. Я должна была обрадоваться. Должна была почувствовать облегчение, такое сладкое и пьянящее, как воздух после долгого удушья.

Но вместо радости почему-то почувствовала только холод. Тяжёлый, липкий, проникающий под кожу. Будто пол ушёл из-под ног, и я повисла в пустоте, где нет ни звука, ни света, ни тепла.

— Вы хотите отказаться от меня? — спросила я тихо.

Голос прозвучал чужим. Хриплым, севшим, лишенным всякой надежды. Он ударился о тишину комнаты и разбился, не получив эха.

Виерис не ответил сразу. И это молчание оказалось хуже любого ответа. Оно было густым, вязким, наполненным чем-то, что я не могла назвать. Магическая связь болезненно дрогнула. Не так, как при боли или истощении. Иначе. Словно живое существо, которое вдруг осознало, что ему грозит одиночество, и испугалось. Эта дрожь прошла сквозь меня, отдавшись тупым толчком под рёбрами, заставив сердце сжаться в болезненный комок.

Я стиснула пальцами покрывало. Слишком сильно. До боли. Ткань врезалась в ладони, оставляя красные полосы, но мне было всё равно. Мне нужно было держаться за хоть что-то реальное, пока мир вокруг превращался в зыбкую