Любовный эликсир для опальной герцогини - Шарлин Кук

Раздался скрип — один из них открыл люк.

Лира замерла, стараясь даже не дышать. Барсон прижался к ней и — о чудо — не издал ни звука.

— Темно, — сказал голос у люка. — Спускайся ты.

— А почему я?

— Потому что я тебя старше.

Тяжёлые шаги зазвучали по лестнице. Лира слышала, как скрипят доски под весом взрослого мужчины. Она сжала в руке флакон — единственное, чем могла ударить.

И вдруг сверху раздался другой звук. Стук. Глухой, быстрый. А потом — вопль.

— Пусти! Сумасшедший!

— Пошёл вон из моей лавки, — голос Элиана. Холодный, как лёд.

Лира не верила своим ушам.

Наверху завозились, послышалось: «Руки сломал, зверь», и топот двух пар ног, удаляющихся прочь.

— Лира, — раздался сверху её голос. — Выходи. Всё кончилось.

Она вылезла из подвала, дрожа. Элиан стоял посреди лавки, держась за плечо — рубашка была порвана, но крови не видно. Дверь висела на одной петле.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вовремя, — ответил он. — Хотя бы.

— Ты их… убил?

— Нет. Пригрозил. Одному вывихнул руку, второму — добавил. Они ушли, но вернутся с подмогой. — Он опустился на табурет, тяжело дыша. — У нас мало времени. Я узнал, где Артан. Он в городе. Приехал сам. И ищет тебя не просто так.

— Я уже знаю. Кровь.

— Да. — Элиан поднял на неё глаза, усталые, но решительные. — Ты не просто аристократка, Лира. Твоя прабабка была ведьмой. Очень сильной. Дар спал три поколения, но он в тебе. И Артан хочет его забрать. Ему нужна твоя кровь, чтобы пробудить дар, а потом — вытянуть.

Лира села на пол, потому что ноги не держали.

— Я — ведьма? — прошептала она.

— Спящая. — Элиан взял её за руку. — И у нас есть два выхода. Либо ты учишься управлять даром раньше, чем он тебя найдёт. Либо… мы варим Слияние.

— Ты же сказал нет.

— Я передумал. — Его пальцы сжали её ладонь. — Потому что если я свяжу свою душу с твоей, он не сможет забрать твой дар, не забрав и мой. А я — не ведьма. Я просто алхимик. Моя сила — в знании, а не в крови. Ему я не нужен.

— То есть ты хочешь стать моим щитом? — Лира смотрела на него во все глаза.

— Хочу. — Элиан выдохнул. — Если ты согласна. Снова.

Она молчала. В лавке пахло мятой, страхом и чем-то новым — надеждой.

Барсон подошёл, потёрся об их сплетённые руки и громко мяукнул.

— Да, — сказала Лира. — Я согласна. Снова. И в этот раз — добровольно.

Элиан кивнул, встал и пошёл к медному котлу.

— Тогда за дело. Сливаться будем сегодня ночью. Пока он не пришёл снова.

Глава восьмая

Ночь была безлунной. Элиан запер дверь лавки на два засова, задёрнул шторы и зажёг все светильники, какие нашёл. Лавка превратилась в алхимическую лабораторию, полную мерцающих теней.

— Ты уверен? — спросила Лира в десятый раз.

— Нет, — ответил Элиан, не оборачиваясь. Он колдовал над медным котлом, добавляя щепотки искрящейся пыли. — Но выбора у нас нет.

Он достал из тайника под прилавком три пузырька. Один с густой синей жидкостью, другой — с прозрачной, в которой плавали золотые искры, третий — пустой.

— Это основа, — пояснил Элиан, переливая синюю и прозрачную в пустой. Жидкость зашипела, пошла пузырями и стала менять цвет — от голубого к белому, потом к прозрачному. — Осталось лишь добавить кровь.

Он взял тонкий нож с костяной ручкой, который Лира раньше не видела. Протёр лезвие тряпкой, смоченной в спирте.

— Ты боишься крови? — спросил он.

— Я боюсь не крови. — Лира смотрела на его руки. — Я боюсь, что после этого ты меня возненавидишь.

Элиан поднял глаза. В них не было обычной колкости.

— Скорее, ты возненавидишь меня. Увидишь все мои тёмные углы.

— Тогда будем ненавидеть друг друга вместе, — тихо сказала Лира.

Он протянул ей нож.

— Ты первая.

Она взяла лезвие. Рука не дрожала. Лира надрезала подушечку указательного пальца на левой руке — так, как показывал ей маг несколько дней назад. Кровь выступила красными бусинами.

— В пузырёк, — велел Элиан.

Она сжала палец над горлышком. Три капли упали в зелье. Жидкость вспыхнула малиновым светом, потом снова стала прозрачной.

Теперь Элиан взял нож. Он полоснул по ладони — быстрее и глубже, чем Лира. Его кровь, тёмная, почти чёрная, капнула в тот же пузырёк.

Смесь взорвалась свечением. Сначала белым, потом золотым, потом снова прозрачным. На поверхности зелья заплясали маленькие искры, похожие на звёзды.

— Готово, — сказал Элиан, сжимая порезанную ладонь в кулак. — Пей.

Пузырёк перешёл к Лире. Стекло было тёплым, почти горячим.

— Вместе? — спросила она.

— Вместе.

Она поднесла пузырёк к губам, он — поверх её руки, и они выпили зелье залпом, сомкнув губы на противоположных краях.

На вкус оно было как мята, мёд и ржавое железо.

И мир взорвался.

Лира не упала. Она почувствовала, что стоит на месте, но её сознание словно раздвоилось. Она видела лавку своими глазами — и одновременно видела её глазами Элиана: стеллажи казались выше, цвета — ярче, и Барсон, сидящий на прилавке, выглядел огромным рыжим драконом.

Она услышала его мысли. Не слова — скорее, ощущения.

«Боль в ладони. Страх. Не за себя. За неё. И… удивление. Какая же она… тёплая. Не ожидал.»

— Элиан? — прошептала Лира вслух.

— Я здесь, — ответил он. Его голос звучал обычно, но внутри головы у неё отозвалось эхо: «Здесь. И никуда не денусь».

Она попыталась сосредоточиться и вдруг наткнулась на стену. Не физическую — ментальную. В сознании Элиана была дверь, запертая на семь замков.

— Что это? — спросила она.

— Мои тайны, — ответил он сухо. — Не всё сразу. И не всё тебе нужно знать.

— А мои тайны?

— Твои сейчас открыты, как книга. Ты боишься, что я увижу твою слабость. — Он усмехнулся уголком рта. — Не бойся. Она красивая.

Лира хотела возмутиться, но вместо этого рассмеялась. Сквозь связь она чувствовала его — не словами, а чем-то глубже. Его усталость, его одиночество за три года без учителя, его странную, неуклюжую нежность, которую он прятал за грубостью.

— Ты не такой, каким кажешься, — сказала она.

— Никто не такой, — ответил он.

Они стояли в лавке, держась за руки (порезы уже перестали кровоточить — зелье затянуло их тонкой розовой кожицей), глядя друг другу в глаза, чувствуя себя так, словно они одни во всем мире. Барсон посмотрел на них с прилавка и лениво зевнул — мол, налюбуетесь ещё.

А потом