Вождь орков. Уплата долга - Тина Шеху

Перевернуть его помогают бесполезные, но хотя бы сильные подчинённые.

Пока я работала, он бормотал что-то в полубреду. Сначала это были лишь проклятия на мою голову, на голову Виктора, на всех людей.

Теперь слова становятся спутаннее.

— …тихо всегда… внутри… как в пещере пустой… — его голос был слабый, но всё равно громче, чем человеческая речь.

Я замираю, прислушиваясь, продолжая накладывать повязку. Почему-то это кажется важным.

Народная песнь? Ему пели колыбель на ночь?

— Нужно было… почувствовать… что-то. Что угодно… даже ненависть… она… горячая… — он поворачивает голову, его мутный взгляд устремляется куда-то в пространство. — Ритуал… идиот шаман сказал… будет больно… но будет… громко… внутри… хорошо, приятно.

Это не песнь, не колыбель. Сердце у меня падает к мыскам. Ошнар согласился на связь не только, чтобы получить человеческую рабыню? Он согласился, потому что был пуст... мертв внутри? И наша связь, даже наполненная болью и ненавистью, была для него лучше, чем ничего? Она давала ему то, чего он был лишен — ощущение жизни, пусть и через мучения?

Это... безумие!

— …и теперь… столько всего… — он пытается усмехнуться, но с клыков срывается лишь болезненный хрип. — Твоя ненависть… такая острая… твой страх… он сладкий… а эта боль…

Он замолкает, застонав, когда я туже затягиваю повязку.

— …если сейчас сдохну… — выдохнул он почти неслышно, — то… я счастлив. Столько… всего почувствовал… впервые.

Его голова бессильно падает на грудь.

Он потерял сознание.

А я так и сижу на корточках перед ним, вся в его крови, с трясущимися руками. Вся моя ненависть вдруг кажется бесполезной и глупой.

Слишком многое навалилось, лишком много печальных откровений для одной меня.

И они страшнее любого оскала клыков, любой угрозы изнасилования.

Орки практически незаметно поднимают вождя и несут в пещеру. Я плетусь следом, тупо глядя в их мощные исцарапанные мечами спины.

— Тупица, живи, — один из орков бросает оскорбление вождю, когда его укладывают на постель из шкур.

Их субординация уже не вызывает удивления.

Они постояли с один вдох и вышли, бросив на меня неоднозначный взгляд.

Я остаюсь одна с раненым затихшим во сне вождём.

Ох, даже руки не помыла от крови и грязи, да и рубаха вся постыдно износилась. Благо орки додумались ведро захватить и дать мне возможность сполоснуться и приложить холодную мокрую тряпку к раскалённому орочьему лбу.

Странное чужое ощущение поселяется в груди. Глубокое, почти невыносимое удивление. И смутная, едва уловимая искорка благодарности.

Он чувствует мои прикосновения даже во сне? Вот это колдовство!

И, неужели, он никогда ничего не чувствовал? И как он жил? Не испытывая радость, досаду, восхищение, вдохновение и обиду? И даже злобу? Ярость? Желание близости?

Качаю головой.

Этот здоровенный орк прожил на земле лет тридцать-сорок, пережил бесконечные войны и потери, возглавил целый орочий лагерь. Кажется, что он ни одного дня не провёл в скуке, в отличие от меня. И всё без чувств?

Прикрываю глаза, но даже за закрытыми веками остаётся образ стиснувшего челюсти Ошнара.

— Ох! — от неожиданного горячего прикосновения к бедру я подпрыгиваю на месте. Затёкшие колени щёлкают в суставе.

Ах, понятно. Во сне вождь орков тоже решил заявить на меня права тем, что сжимает пальцами бедро, задираю убогую рубаху.

Мне некомфортно, но сил вырываться и возвращаться в конуру нет. Да и кто знает, осталось ли от неё хоть полено.

Подавив зевок, ложусь на шкуру рядом с орком. Вдруг ему понадобится срочная помощь. Только поэтому.

Стоит закрыть глаза, так сон сразу накрывает тёплой орочьей рукой за ягодицы.

7

Внутри палатки тесно. Пахнет оружием, потом и травой, которую Ошнар втирает в рану. Орк сидит на расстеленных шкурах, сняв верхнюю часть доспеха. Повязка на его боку промокла. Опять.

— Дай я посмотрю, — сгибаю спину раньше, чем получаю разрешение и приближаюсь к нему на коленях, чтобы снять старую повязку.

— Не для нежных глазок зрелище, — орк не прячется, не уворачивается, но листья не убирает, пока их сок не остаётся на коже.

— Как будто не я тебя бинтовала.

— Слава матери крови, что парни после тебя переделали.

— Извините, ваше орчайшее высочество, что я не так сильна, как ваши солдаты!

— Это твое преимущество, — неожиданно спокойно и без издёвки произносит Ошнар и швыряет листья на траву за палаткой.

— Почему?

— Ты хотела смотреть, так смотри, — здоровенная рука притягивает меня к себе за талию. Быстро, грубо, не прилагая усилий.

Этот орк никогда не церемонится. Наглый, бестактный зелёный мужлан! Бесит! Но я не ощущаю от него плохих намерений, поэтому просто ворчу.

— Дурак, — как я понимаю, орки только оскорбления и понимают. — Не трогай меня.

— Хы, — с талии рука перемещается на макушку, но я выворачиваюсь и не даю прикоснуться к волосам.

Шрам красный, воспаленный, но уже без признаков гноя. Наша связь… она словно подсказывает мне, что лучше для Ошнара. Я смачиваю чистую тряпку в воде с травами и начинаю промывать.

Чужая боль эхом отдаётся в боку.

— Эй, Ошнар! Я упёр кобылу! Зырь, она белая вся, а на жопе точка! Ха-ха! Как будто её топором вдарили по жопе.

— Не пугай девочку! Отойди! Она щас от твоей вони копыта отбросит!

Остатки орочьего народа ржут и веселятся, лишь бы не горевать по погибшим. Но разве орки могут скорбеть? А я ведь видела проблеск слёз на глазах некоторых амбалов, когда те тащили своих умерших товарищей. А погибли многие... Виктор не остановится, пока не перебьёт всех.

— На ваши тупые голоса сейчас слетятся все люди, идиоты! — кричит своим парням вождь.

— Да я человека на вертел насажу! Наконец-то шашлык не из крысюков!

— Затянулся, Бром, — шипит Ошнар и ударяет кулаком ткань палатки. Та идёт ходуном.

Орки расходятся по своим делам вместе с кобылой.

— Где они могли украсть лошадь? — выжимаю тряпку и снова прикасаюсь к ране. Последний раз и хватит. И так слишком долго склоняюсь над Ошнаром. Не хочу, чтобы он решил, будто я согласилась с участью обслуги.

Мне просто некуда идти, я даже дорогу в королевство найти не сумею, а Ошнар... пообещал наказать лорда Виктора.

— Нежнее, женщина, — вдруг говорит он, и в его голосе