Фальшивый муж на неделю - Ника Светлова

— От­ку­да ты зна­ешь?

— Твой за­пах из кух­ни. Раз в ме­сяц ты го­то­вишь что-то с бе­ко­ном и слив­ка­ми, и я га­да­ла, что имен­но, по­ка не по­ня­ла.

Он по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ло что-то по­хо­жее на вос­хи­ще­ние.

— Лад­но, мисс На­блю­да­тель­ность. Ка­кое моё лю­би­мое сло­во?

— «Нет».

Он рас­сме­ял­ся — ко­рот­ко, от­ры­ви­сто, слов­но сам не ожи­дал.

— Ты опас­ный че­ло­век, Ясе­не­ва. А те­перь са­мый важ­ный во­прос. Ес­ли нас спро­сят, по­че­му мы ре­ши­ли по­же­нить­ся, что ты от­ве­тишь?

Я от­кры­ла рот и по­ня­ла, что не знаю. Все за­го­тов­ки зву­ча­ли фаль­ши­во. «По­то­му что мы лю­бим друг дру­га» — слиш­ком ба­наль­но. «По­то­му что не мог­ли ина­че» — слиш­ком па­фос­но. «По­то­му что так вы­шло» — неубе­ди­тель­но.

Марк смот­рел на ме­ня, ожи­дая от­ве­та.

— Ты ска­жешь прав­ду, — раз­дал­ся скри­пу­чий го­лос от­ку­да-то сбо­ку.

Мы оба вздрог­ну­ли и обер­ну­лись. На со­сед­ней тер­ра­се, от­де­лён­ной от на­шей ко­ва­ной ре­шёт­кой, уви­той плю­щом, в пле­тё­ном крес­ле си­де­ла та са­мая тро­ю­род­ная ба­буш­ка Аде­ли­ны. Ма­лень­кая, су­хонь­кая, в шляп­ке с ис­кус­ствен­ной виш­ней, с бо­ка­лом хе­ре­са в мор­щи­ни­стой ру­ке. Гла­за у неё бы­ли неожи­дан­но жи­вые и ост­рые.

— Про­сти­те? — я су­до­рож­но пы­та­лась вспом­нить её имя. Эм­ма Ль­вов­на? Эми­лия Ль­вов­на?

— Эми­лия Ль­вов­на, — пред­ста­ви­лась она, буд­то про­чи­тав мои мыс­ли. — И не де­лай­те вид, что вы не об­суж­да­ли свой спек­такль. Я всё слы­ша­ла. Тер­ра­сы ря­дом, а плющ — не зву­ко­изо­ля­ция.

Мы с Мар­ком пе­ре­гля­ну­лись. У ме­ня внут­ри всё обо­рва­лось. Всё про­па­ло. Она слы­ша­ла. Она зна­ет. Сей­час она под­ни­мет крик, и...

— Не бой­тесь, — ста­ру­ха усмех­ну­лась, и усмеш­ка у неё бы­ла как у ви­дав­шей ви­ды кош­ки. — Я не со­би­ра­юсь вас раз­об­ла­чать.

— По­че­му? — спро­сил Марк, и его го­лос про­зву­чал на­сто­ро­жен­но.

— По­то­му что моя вну­ча­тая пле­мян­ни­ца Аде­ли­на — дрянь, — спо­кой­но от­ве­ти­ла Эми­лия Ль­вов­на, от­пи­вая хе­рес. — И её мать — дрянь. И вся их се­мей­ка — сбо­ри­ще сно­бов, ко­то­рые смот­рят на ме­ня как на бес­по­лез­ную ста­ру­ху и ждут, ко­гда я осво­бо­жу квар­ти­ру на Пат­ри­ар­ших. А ваш спек­такль — это са­мое ве­сё­лое, что слу­чи­лось в этом по­ме­стье за по­след­ние де­сять лет. Так что я, по­жа­луй, вам по­мо­гу.

Я от­кры­ла рот. За­кры­ла. Марк вы­гля­дел так, буд­то ему толь­ко что пред­ло­жи­ли роль всей его жиз­ни, но он ещё не ре­шил, со­гла­шать­ся или нет.

— Чем же вы мо­же­те по­мочь? — спро­сил он осто­рож­но.

Эми­лия Ль­вов­на по­ста­ви­ла бо­кал и по­да­лась впе­рёд, по­ни­зив го­лос:

— На­при­мер, тем, что я знаю всех в этом до­ме уже со­рок лет. Я знаю, кто с кем спит, кто ко­му дол­жен и кто на ко­го дер­жит зуб. Ес­ли ва­ше­му спек­так­лю нуж­ны со­юз­ни­ки, у ме­ня есть па­ра идей. А ес­ли ну­жен враг для ва­ше­го быв­ше­го, — она кив­ну­ла на ме­ня, — то мо­гу пред­ло­жить свою кан­ди­да­ту­ру. Я в том воз­расте, ко­гда мож­но го­во­рить прав­ду в ли­цо и не бо­ять­ся по­след­ствий.

Марк мед­лен­но улыб­нул­ся. Той са­мой хищ­ной улыб­кой, ко­то­рую я уже на­чи­на­ла узна­вать.

— Эми­лия Ль­вов­на, — про­из­нёс он, — ка­жет­ся, мы сра­бо­та­ем­ся.

Ноч­ная ре­пе­ти­ция на­ча­лась по­сле ужи­на.

Мы си­де­ли в на­шей го­сти­ной при све­те тор­ше­ра. Эми­лия Ль­вов­на уже ушла к се­бе, оста­вив нам спи­сок го­стей с по­мет­ка­ми: ко­му ве­рить, ко­го опа­сать­ся и кто мо­жет быть по­ле­зен. Гам­лет дрых на кро­ва­ти, рас­ки­нув ла­пы, как мор­ская звез­да. За ок­на­ми тем­не­ло, озе­ро пре­вра­ти­лось в се­реб­ря­ную гладь, и где-то вда­ле­ке пе­ли ци­ка­ды.

— Те­перь да­вай отре­пе­ти­ру­ем са­мое слож­ное, — ска­зал Марк, от­кла­ды­вая спи­сок.

— Что имен­но?

— При­кос­но­ве­ния.

Я на­пряг­лась. По­сле вче­раш­ней но­чи, по­сле его при­зна­ния, что са­мым слож­ным бы­ло не це­ло­вать ме­ня на танц­по­ле, — каж­дое при­кос­но­ве­ние ощу­ща­лось ина­че. Ост­рее. Опас­нее.

— Мы уже ка­са­лись друг дру­га, — ска­за­ла я, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал ров­но. — На при­ё­ме. На про­гул­ке. Мы дер­жа­лись за ру­ки...

— Мы дер­жа­лись за ру­ки как дру­зья, — пе­ре­бил он. — А мо­ло­до­жё­ны ка­са­ют­ся ина­че. Ты весь ве­чер бы­ла ско­ван­ной. Ес­ли Влад уви­дит, как ты на­пря­га­ешь­ся от мо­е­го при­кос­но­ве­ния, он пой­мёт, что меж­ду на­ми нет бли­зо­сти.

— И что ты пред­ла­га­ешь?

— Для на­ча­ла — встань.

Я вста­ла. Он по­до­шёл бли­же. Оста­но­вил­ся в по­лу­ша­ге от ме­ня.

— Я сей­час по­ло­жу ру­ку те­бе на та­лию, — ска­зал он ти­хо, — как вче­ра на при­ё­ме. А ты по­ста­рай­ся не ка­ме­неть. Пред­ставь, что те­бе это нра­вит­ся.

— Мне и так нра­вит­ся, — вы­рва­лось у ме­ня преж­де, чем я успе­ла по­ду­мать.

Ти­ши­на. Ци­ка­ды за ок­ном. Ды­ха­ние. Его и моё.

— Хо­ро­шо, — ска­зал он, и его го­лос стал ни­же. — То­гда пред­ставь, что я это знаю.

Его ла­донь лег­ла на мою та­лию. Мед­лен­но. Го­ря­чо. Сквозь тон­кую ткань до­маш­не­го пла­тья я чув­ство­ва­ла каж­дую ли­нию его паль­цев. Я не ка­ме­не­ла. На­о­бо­рот, мне хо­те­лось по­дать­ся впе­рёд. Бли­же. Ещё бли­же.

— Вот так, — про­шеп­тал он. — Те­перь вто­рая ру­ка.

Он по­ло­жил вто­рую ла­донь на мою спи­ну, чуть ни­же ло­па­ток, и мяг­ко при­тя­нул ме­ня к се­бе. Мы сто­я­ли по­чти вплот­ную. Я чув­ство­ва­ла теп­ло его те­ла, за­пах цит­ру­са и чая, слы­ша­ла би­е­ние его серд­ца — или мне толь­ко ка­за­лось?

— А те­перь смот­ри на ме­ня, — ска­зал он. — Не в пол, не в по­то­лок. На ме­ня. Как смот­рят на муж­чи­ну, ко­то­ро­го лю­бят.

Я под­ня­ла гла­за. Его ли­цо бы­ло в несколь­ких сан­ти­мет­рах. Се­рые гла­за смот­ре­ли при­сталь­но, се­рьёз­но, без при­выч­ной на­смеш­ки. Я ви­де­ла кро­шеч­ный шрам на под­бо­род­ке, тень от рес­ниц, ли­нию губ.

— Что ты чув­ству­ешь? — спро­сил он ед­ва слыш­но.

— Что это уже не ре­пе­ти­ция, — от­ве­ти­ла я чест­но.

Он не от­ве­тил. Вме­сто это­го он на­кло­нил­ся и кос­нул­ся гу­ба­ми мо­е­го лба. Лег­ко. Не­ве­со­мо. Как буд­то спра­ши­вал раз­ре­ше­ния.

— А те­перь? — его ды­ха­ние кос­ну­лось мо­ей ко­жи.

— Марк, — про­шеп­та­ла я. — Ес­ли ты сей­час не пре­кра­тишь...

— То что? — его гу­бы скольз­ну­ли ни­же, к вис­ку.

— То я за­бу­ду, что мы иг­ра­ем. И пе­ре­ста­ну от­ве­чать за по­след­ствия.

Он за­мер. Оста­но­вил­ся. От­стра­нил­ся ров­но на­столь­ко, что­бы ви­деть мои гла­за.

— Ясе­не­ва, — ска­зал он хрип­ло, — я пе­ре­стал иг­рать где-то меж­ду «ты спишь как кро­лик» и «по­пра­ви­ла мне во­ло­сы». Так что ес­ли ты сей­час ска­жешь «стоп», я оста­нов­люсь. Но ес­ли не ска­жешь...

Я не ска­за­ла.

И он по­це­ло­вал ме­ня.

Не как ак­тёр. Не как на­ня­тый муж. Как че­ло­век, ко­то­рый два го­да слы­шал мою му­зы­ку че­рез сте­ну, ко­то­рый знал, что я не сплю до че­ты­рёх, ко­то­рый ви­дел ме­ня мок­рой и злой, и рас­те­рян­ной, и сме­ю­щей­ся. Его гу­бы бы­ли тёп­лы­ми и тре­бо­ва­тель­ны­ми, а ру­ки на мо­ей та­лии сжа­лись креп­че, при­тя­ги­вая ме­ня бли­же. И я от­ве­ти­ла ему так, слов­но жда­ла это­го по­це­луя не день, не два, а все эти два го­да.

Ко­гда мы ото­рва­лись друг от