Первый надрез - Кэндис Райт

Захожу в спальню и надеваю чистое белье, короткую джинсовую юбку и обтягивающую черную майку с логотипом «Души Воронов» на груди. Наношу немного средства на волосы и оставляю их сохнуть естественным образом. Стоит взяться за фен как мои кудри превращаются в настоящий хаос.

Наношу плотный грим, который Дриллер купил, чтобы я могла скрывать синяки на лице и теле. Приклеиваю накладные ресницы и заканчиваю макияж ярко-красной помадой. Выгляжу точь-в-точь как размалеванная кукла, в которую превратилась.

Игнорируя стоящие у стены туфли на каблуках, выбираю черные Converse — на случай, если придется бежать. Сейчас лучше быть готовой ко всему.

Запихиваю в сумку книгу, бутылку воды, толстовку и леггинсы — одежду, в которую смогу переодеться позже, когда Дриллер снова обо мне забудет. Надеюсь, сегодня он зацепит какую-нибудь клубную девчонку, и я смогу вернуться домой и снова делать вид, что меня не существует — как и все остальные.

Глубоко вдохнув, медленно выдыхаю и кладу ладонь на живот. Осторожно поглаживаю округлившийся животик, напоминая себе, что у меня всё еще есть причина не сдаваться.

Не могу даже притвориться, что люблю этого ребенка. Во всяком случае, не сейчас. Во мне слишком много боли и травм, чтобы разобраться в собственных чувствах. Но мысль о малыше дает хоть что-то, за что можно держаться. Что-то, что не дает окончательно провалиться в отчаяние. Сейчас я могу только надеяться, что однажды сумею вытащить этого ребенка отсюда — туда, где он будет в безопасности и любим. Даже если расти ему придется вдали от меня.

Спускаясь вниз, бросаю взгляд в сторону кухни. Знаю, что должна хоть что-нибудь съесть — если не ради себя, то ради малыша. Но невозможно питаться одними бутербродами с арахисовой пастой. Когда Дриллер заявился утром, я надеялась, что он привезет продукты, но мужчина был слишком взбешен, чтобы думать о такой мелочи, как еда для меня. Вместо этого он снова использовал мое тело как боксерскую грушу, оставив после себя боль, синяки и голод.

Качаю головой, напоминая себе, что всё могло быть еще хуже.

Взгляд невольно цепляется за пол в коридоре, и меня накрывают воспоминания о том дне, когда Дриллер избил меня так, что я потеряла ребенка Хэвока. Очнулась я уже в постели, с гипсом на левой руке и еще одним на правой ноге.

До сих пор не знаю, что чувствую по поводу того, что у «Душ Воронов» есть врач, которого они могут шантажом заставить делать всё, что им нужно. Например, лечить девушку без сознания и не задавать вопросов о том, как она оказалась в таком состоянии. Какая-то часть меня тогда хотела умереть. Другая понимала, — мне повезло хотя бы получить медицинскую помощь, пока травмы заживали, пусть в итоге всё равно осталась постоянная хромота.

Тогда меня и близко не подпускали к клубхаусу. Прошли месяцы, прежде чем я хоть немного пришла в себя, а к тому времени, когда Дриллер наконец снова притащил меня туда, все уже были настроены против. После этого я перестала ждать помощи от кого-либо из них.

Со временем просто растворилась где-то на заднем плане. И, если честно, наверное, так даже лучше.

Понимая, что и так слишком рискую, выхожу из дома, запираю дверь и иду к клубхаусу длинной дорогой.

Ко мне подбегает Бандит — один из двух доберманов, охраняющих территорию. Обнюхивает ладонь, а потом тычется мордой, выпрашивая ласку.

Тихо смеюсь.

— Нас обоих из-за тебя ждут неприятности, — шепчу собаке.

Эти псы ни к кому, кроме меня, не подходят, но я знаю, что должна их игнорировать. Однажды Хан увидел, как собаки ластятся ко мне, и пригрозил избавиться от них. Ему было плевать, что я плакала и псы просто пытались меня успокоить. Для него я ничего не значила.

— Иди, Бандит. Охраняй, — говорю твердо.

Он тихо скулит и лижет мне руку, но всё-таки подчиняется.

Пробираюсь внутрь через черный ход и направляюсь к своему привычному месту в дальнем углу. Несколько человек бросают на меня взгляды, но большинство попросту игнорирует.

Ко мне подходит Рэйзл — одна из клубных девчонок. На ее лице расплывается мерзкая ухмылка.

— Слышала, Хэвок едет сюда повидаться с Ханом и Дриллером.

Я замираю. Ее слова бьют под дых. Она замечает мою реакцию и довольно улыбается.

— Может, успею еще разок попробовать его член, прежде чем он уедет.

Ничего не отвечаю. Деревянной походкой подхожу к ближайшему столу и сажусь. Уставившись вниз, быстро моргаю, пытаясь сдержать слезы. Только не здесь. Я не развалюсь на глазах у всех.

Вместо этого достаю из сумки книгу и делаю вид, что читаю, отгораживаясь от всех вокруг. Я настолько проваливаюсь в собственные больные мысли, что даже не замечаю, как меняется атмосфера вокруг, пока люди не начинают стягиваться к центру комнаты.

Нахмурившись, поднимаю голову — и резко втягиваю воздух.

Хэвок.

Он входит внутрь в окружении нескольких незнакомых братьев. Выглядит хорошо. Слишком хорошо. И совсем не так, как тот парень, в которого я когда-то влюбилась.

Он стал гораздо шире в плечах, весь покрыт новыми татуировками. В нем появилось что-то еще — жесткость. И холод в глазах, когда он окидывает взглядом комнату.

А потом его взгляд скользит мимо меня так, будто я пустое место.

Именно это равнодушие подкосило бы меня, если бы сейчас стояла на ногах.

Судорожно втянув воздух, смотрю на девушку рядом с ним.

Казалось, я уже знаю, что такое боль. Черт, за эти годы почти стала экспертом в этом. Но увидеть то, как Хэвок смотрит на нее так же, как когда-то смотрел на меня, — убивает что-то внутри.

Будто со стороны наблюдаю, как они подходят к бару. Всё внимание Хэвока приковано к миниатюрной девушке рядом. Она что-то говорит, и в его глазах вспыхивает восхищение. А в следующую секунду он уже целует ее, запустив пальцы в волосы.

Словно он пробил дыру у меня в груди и вырвал всё еще бьющееся сердце. Воздуха катастрофически не хватает. Перед глазами плывут черные пятна, комната начинает кружиться.

И всё равно не могу отвести взгляд от происходящего, даже когда к ним подходит Хан.

С губ срывается тихий всхлип вместе с единственной упрямой слезой, когда вижу, как Хэвок наклоняется и целует кончик ее носа.

Я застываю, когда он вдруг смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются всего на секунду, прежде чем он снова поворачивается к Хану — так, будто