Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

сегодня еще что-нибудь рванет, я лично уйду обратно в изгнание.

— Вам никто не запрещает сделать это уже сейчас, — сказала я.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся.

— Нет. Теперь уже поздно. Ты же слышала — семейная мертвая хватка.

Я почти фыркнула.

Почти.

Но сил на это не было.

Пока лекарь возился с Кайденом, я стояла у окна и смотрела в темный двор. Пожар уже потушили. Остался только запах мокрого угля и темный, обугленный край крыши у дальней пристройки. Стража двигалась по двору чаще обычного. Дом не спал. Дом зализывал раны.

Как и мы.

Метка отозвалась тихо, когда лекарь начал обрабатывать бок Кайдена. Не так остро, как раньше. Уже не вспышками. Просто ровным знанием: ему больно, он зол, устал и раздражен тем, что кто-то вообще видит его в таком состоянии.

Я стиснула зубы.

Потому что это тоже стало частью новой реальности.

После той ночи я чувствовала его не только в моменты катастрофы. Теперь даже обычная боль проходила по связи яснее, чем хотелось бы.

Шов разрыва.

Проклятое название. И слишком точное.

— Леди, — осторожно позвал лекарь, закончив с Кайденом. — Вам тоже надо бы присесть. Вы очень бледны.

— Это у меня просто лицо теперь такое, — ответила я.

— Эвелина, — тихо сказал Кайден.

Я резко повернула голову.

— Что?

— Сядь.

— Не приказывайте мне тоном, которым вы приказываете слугам.

— Хорошо. — Он выдержал паузу. — Сядь, пожалуйста.

Мир как будто споткнулся.

Эдриан оторвал взгляд от бокала воды.

Рейнар, стоящий у двери, кажется, стал еще прямее.

А я просто смотрела на него, не веря собственным ушам.

— Вы что сейчас сказали?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не заставляй меня повторять.

— Нет уж. Теперь повторите.

Эдриан тихо пробормотал:

— Боги, дай мне силы пережить их обоих.

Я все же села.

Не потому, что он попросил.

Хотя, возможно, и поэтому тоже.

Проклятье.

Лекарь подошел ко мне осторожнее, чем к взрывчатке.

— Я только проверю пульс, миледи.

— Проверяйте.

Он осторожно коснулся запястья выше метки, послушал, нахмурился.

— Усталость. Перегрев. Нервное истощение. Но угрозы прямо сейчас не вижу.

— “Прямо сейчас” звучит как очень ободряющий диагноз, — сказала я.

— В вашем доме любой диагноз так звучит, — пробормотал Эдриан.

На этот раз я действительно фыркнула.

Лекарь поспешил откланяться, как только его отпустили. Я его не осуждала.

Когда дверь за ним закрылась, тишина в библиотеке стала другой.

Уже не лечебной.

Настоящей.

Послеритуальной.

Той, после которой люди наконец начинают понимать, что именно пережили.

Рейнар первым нарушил ее:

— Мирей мертва. Тело перенесли в нижнюю холодную. Горничная Илия тоже.

— Селену? — спросил Кайден.

— Под охраной. Требует разговора.

— Пусть требует.

— Гости?

— До утра никого не выпускать, — сказал Кайден. — Потом посмотрим.

Рейнар кивнул.

Потом посмотрел на меня.

И вдруг очень спокойно произнес:

— Вы выстояли, леди.

Я моргнула.

Вот уж от кого не ждала почти человеческого признания.

— Я выжила, — ответила.

— В вашем случае это уже больше, чем ожидали многие.

— Чудесное место. Я начинаю проникаться.

Он склонил голову — почти как знак уважения, если от Рейнара вообще возможно было получить нечто подобное.

И вышел.

Эдриан поднялся следом.

— Я останусь в западном крыле. Если кто-то опять решит открыть проход или поджечь полдома — зовите.

— Как удобно, что вы теперь в доступе, — сказала я.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты еще злишься.

— Вы слишком наблюдательны для человека, который любит исчезать на годы.

— Я работаю над ошибками.

Кайден холодно сказал:

— Уйди, Эдриан.

Старший брат перевел взгляд на него.

И в этом коротком обмене глазами снова мелькнуло слишком многое — старая вина, недосказанная ярость, связь, которую ни один из них толком не умел признавать.

— Утром поговорим, — сказал Эдриан уже серьезно.

— Да.

Он направился к двери, но у самого порога обернулся ко мне.

— После той ночи не верь тем, кто скажет, что все стало легче.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

И ушел.

Я осталась с Кайденом одна.

Ненавижу такие моменты.

Потому что когда в комнате больше никого нет, между нами слишком быстро проступает все то, что мы оба старательно запихиваем под обязанности, злость, метку и древние заговоры.

Сегодня — особенно.

Потому что после той ночи притворяться стало почти бессмысленно.

Я поднялась первой.

— Мне надо в свои комнаты.

— Да.

Но он не сдвинулся.

Просто стоял у стола, одной рукой опираясь на дерево, и смотрел так, будто хотел сказать еще что-то.

И я, проклятие, тоже хотела.

Но не знала, с чего начать.

С “вы чуть не умерли”?

С “я выбрала выйти через вас”?

С “что теперь с нами”?

С “я все еще злюсь”?

Все звучало либо слабо, либо слишком страшно.

Поэтому я выбрала единственное, что смогла произнести без риска развалиться по швам:

— Вы не должны были идти за мной в круг.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Должен был.

— Нет.

— Да.

— Это было глупо.

— Возможно.

— И безумно.

— Да.

— И…

Я осеклась.

Потому что дальше шло то, что я не хотела говорить вслух.

И если бы с вами что-то случилось, я бы этого не пережила так, как думала раньше.

Нет.

Не сейчас.

Не после всего.

Он, кажется, понял даже эту оборванную фразу.

Потому что взгляд стал чуть мягче. Совсем немного. Только для меня заметно.

— Но? — спросил тихо.

Я отвела глаза.

— Но в этот раз я не стану заканчивать предложение.

Уголок его губ дрогнул.

— Разумно.

— Не привыкайте. Это единичный акт милосердия.

— Поздно.

Я закатила глаза.

— Вы ужасны.

— Уже было.

— Вы знаете, что я когда-нибудь все же ударю вас чем-нибудь тяжелым?

— Знаю.

— И?

— Жду, когда заслужу окончательно.

Проклятье.

Вот как вообще можно злиться на человека, который после подземного кошмара, крови и сорванного контура умудряется смотреть так, будто мои угрозы для него — почти облегчение?

Нельзя.

А надо.

Именно поэтому я пошла к двери.

Он окликнул уже в спину:

— Эвелина.

Я остановилась.

Не обернулась сразу.

— Что?

Пауза.

Очень короткая.

Но достаточно тяжелая, чтобы я почувствовала ее всей спиной.

— Ты не стала тем, что они хотели, — сказал он. — Запомни это.

У меня сжалось горло.

Потому что это было не утешение.

Не красивая фраза.

Клятва.

Признание.

Почти благодарность.

Почти вина.

Почти все сразу.

Я обернулась.

— После той ночи? — спросила тихо. — Вы правда думаете, что я смогу это забыть?

Он смотрел в упор.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты помнила не только то, что они пытались из тебя сделать.

На секунду мне показалось, что воздух снова станет опасным, как всегда, когда мы сходим