От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

что этот момент может растянуться на целую вечность, что наша жизнь превратится в нескончаемый плейлист. Но все заканчивается слишком рано. Мы и оглянуться не успеваем, как устраиваем проводы – церемониальные, ведь Стиви и Лео остаются сегодня в доме – и берем бенгальские огни, чтобы молодожены под ними пробежали.

Позже, натанцевавшись до боли в ногах и насидевшись за быстро пустеющими столами, попивая шампанское, мы все бредем по тропинке к дому. Руки закинуты на плечи ближнего, глаза уставшие. Грег показывает на уже сереющее небо за домом, и мы испускаем дружный стон, понимая, как мало нам осталось спать. Но никто не кажется слишком уж несчастным. Мама обнимает меня у двери, и я не отпускаю, когда она начинает отстраняться, удерживаю ее на минутку дольше.

На веранде Рен уже снял пиджак. Я оставляю туфли на каблуках у порога и захожу, а он смотрит на меня мягкими карими глазами, и я гадаю, есть ли шанс, что мы когда-нибудь станем тем чудом, о котором говорила Стиви, или этот момент – все, что осталось от прежних нас. Мы продолжим любить друг друга, но уже по-другому.

Я не знаю, что несет с собой будущее, но знаю, чего хочу прямо сейчас. Я подхожу к Рену и медленно расстегиваю его рубашку. Я никогда никого не любила так, как его. Как будто каждый раз, когда мы сходимся, мы открываем друг друга заново.

Я стаскиваю рубашку с его плеч, и он молчит, в его глазах читается что-то невысказанное. Я не гонюсь за ответом. А потом его лицо меняется, он заводит руки мне за спину и расстегивает платье, проводит костяшками пальцев по коже.

Когда вся одежда сброшена на пол, он подхватывает меня на руки, кладет на свою постель, а дальше все затихает. Губы Рена на моей груди, мои руки – на его бердах, и наши тела знают друг друга так, будто соприкасались подобным образом тысячу раз.

Воскресенье

Глава тридцать первая

Все движется очень быстро. Мы с Реном спим час, может, два, а когда продираем глаза, то в доме уже стоит суматоха. Мы в темпе одеваемся, рассовываем вещи по чемоданам, идем помогать: складывать подарки, приводить дом в порядок. Стиви и Лео уезжают в четырехдневный медовый месяц на остров Сан-Хуан перед началом гастролей. Саше и Алексу надо вернуться в Портленд, чтобы успеть к пяти на самолет; Тэд, Джеми и Кейти проведут несколько дней с Ханной и Грегом. Рен днем должен помочь довезти часть подарков до квартиры Стиви и Лео.

Мой самолет вылетает в два, так что, затолкав остатки гирлянд в машину родителей, я беру свои сумки и направляюсь к адской прокатной «Мазде». Все стоят во дворе в разной степени похмелья – готовые обняться со мной и отправить восвояси.

– Ты могла бы пожить здесь немного, если нужно, – говорит Ханна, отпуская меня. – Устаканить все.

– Спасибо, – говорю я, неуверенная, что ей понравилось услышанное на предсвадебном ужине.

– Джони, – говорит она понимающе. – Поступай так, чтобы это принесло тебе счастье. – Мой взгляд скользит ей за плечо: Рен общается с Тэдом на крыльце. Ханна поворачивается, потом возвращается ко мне. – Надеюсь, Стиви имела в виду, что он наконец собрался с духом и сказал тебе, что чувствует. Я не ставила на тебя, но надеялась.

Я хмурюсь в замешательстве, и губы Ханны изгибаются в смиренной улыбке.

– Аманда просто чудесна, – говорит она. – Но она не ты. А я хотела, чтобы Рен нашел путь к счастью, если вы двое не собирались быть вместе.

Мне не хватает духа сказать ей, что мы и так не… вместе. Я просто обнимаю ее еще раз, прежде чем перейти к папе и маме. Все остальные направляются в дом и продолжают сборы.

Рен провожает меня последним, стоит у бампера «Мазды». Спустился с крыльца, пока я прощалась с папой, и прислонился к моей машине. На нем заношенные джинсы и та же серая футболка, в которой он приехал: классический реновский образ.

– Я тебе позвоню, – говорю я ему на ухо, обнимая. Он прижимает меня крепче, и я вдыхаю его запах. Когда глаза начинают жечь слезы, я зажмуриваюсь.

– Я мог бы тебя подвезти, – говорит он, когда мы разжимаем руки. На его лице сложное выражение, как будто он тоже не хочет прощаться. – Мы могли бы поговорить. Мы…

– Обязательно, – перебиваю я. – Мы поговорим. Я не просто снова исчезаю. – Даже когда я заявляю это, поверить сложно.

Уезжая, я смотрю на него в зеркало заднего вида, пока просвет в деревьях не смыкается. Пока Рен не пропадает.

Мне становится больнее с каждым километром, разделяющим нас, и где-то на полпути к Портленду я больше не могу не плакать. По Рену, конечно, но и по мне. По всем ошибкам, которые совершила. По тому, как долго игнорировала свою жизнь в пользу работы, которая никогда не полюбит меня в ответ. По каждому пропущенному звонку от мамы, на который стоило ответить, но мне не хотелось разбираться с ее вопросами. По тому, что не доверилась Стиви раньше. По всему тому времени, что я потратила, не обращая внимания на по-настоящему важное. Я так долго думала, что карьера – смысл жизни. А в итоге мне помогло стремление к людям. И дальше меня будет вести именно оно.

Я вытираю глаза. Возвращаю прокатную машину. Проверяю сумку, прежде чем пройти охрану. Я в легинсах и – слишком поздно это понимаю – в черном худи Рена. Он надел его на меня в четыре часа ночи, полусонный, пока я дрожала в его объятиях.

На проверке багажа таможенник спрашивает, есть ли на мне что-то под кофтой, и приходится раздеться до майки и постоять с расставленными руками в аппарате. Я слежу за корзиной с вещами как сокол, пока она проходит сканер. И как только разрешают, сразу натягиваю худи.

Я направляюсь к своему выходу на посадку, по дороге беру кофе. Нахожу свободное место, поднимаю колени к груди и набрасываю капюшон, а затем на меня наваливаются все воспоминания этой недели. Рен на кухне, я вижу его там в первый раз. Рен на винодельне напротив меня, солнечные очки скрывают выражение лица. Голос Рена из темноты, и его тело рядом с моим во время «захвата флага», его руки на моих бедрах в ту ночь на пляже. Его руки, обнимающие меня вчера утром. Наши искренние чувства.

Внезапно до меня доходит, как нелепо было то, что я попросила его подождать. Как только он поделился опасением, будто я сбегу при первых же проблемах, я побоялась сказать, что он – единственное, что мне