От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

Его плечи напрягаются, как будто он думает, что я попытаюсь отрицать его следующую фразу:

– Ты меня любишь.

– Люблю, – говорю я, признаваясь легко, ведь это правда. – Я так тебя люблю, Рен. И прости, что не сказала раньше. Ты говорил, что будто бы отдал мне сердце, и я понимаю, как это страшно. Но это ты, Рен, конечно, ты, и мне не нужно приводить жизнь в порядок, не нужно ждать, пока все станет идеально. Я просто боялась того, что с нами может сделать этот бардак. Но…

Я запинаюсь, волнуясь, что сказала слишком много. Рен все еще смотрит на меня отрешенно, и, может быть, я неправильно все поняла. Может, неважно, сказала я это вслух или нет. В конце концов, еще столько всего может пойти не так. Несколько лет назад я приняла решение, которое причинило нам боль, пусть тогда я не могла придумать ничего лучше.

– Но мы можем быть просто друзьями, – говорю я. – Просто… Мне надо было тебе сказать. Я никогда тебе не говорила.

Рен делает осторожный шаг ко мне. Набирает воздуха, как будто готовится.

– Я буду твоим другом, если ты этого хочешь. Если что-то изменилось с тех пор, как ты оставила мне голосовое. Я никуда не денусь, – говорит он, делая еще один шаг и аккуратно вкладывая руку в мою. – Но если ты говорила серьезно, я здесь, несмотря на весь этот бардак. Как бы он ни выглядел. Я буду прилетать каждые выходные. Или помогу тебе собраться и переправлю твои вещи через всю страну. Буду держать тебя за руку весь рейс. Или заброшу все это в прицеп и две недели буду везти его в Орегон, останавливаясь по пути, где мы захотим. Или если захочешь переехать в Омаху, Айдахо или Испанию, то я потрачу все свои деньги на билеты или изобрету телепортацию, нарушу законы физики – только чтобы засыпать рядом с тобой каждую ночь. Как ты хочешь, Джони, потому что, честно, я чертовски устал не быть с тобой.

Сперва мне кажется, что внутри что-то разорвалось, поддались стенки какого-то жизненно важного органа, и на долю секунды я волнуюсь, что для любви к Рену не хватит места не только в моем теле, но и во всем мире.

Я думала раньше, что, возможно, не должна была любить его, что так буду рисковать чем-то важным для нас обоих. Но теперь, когда Рен здесь, ворвался в мою нью-йоркскую жизнь, которая мне уже точно не подходит, я вижу нашу историю такой, какая она есть: прохладные ночи, и теплые руки, и добрые карие глаза, и игры на автоматах, и смех, и память, память, память с каждым быстро ускоряющимся биением моего сердца.

Я не трачу больше времени. Шагаю вперед, прижимаю кончики пальцев к совместной татуировке, эти линии-близнецы связывают нас.

– Я люблю тебя, – снова говорю я. – И тоже чертовски устала не быть с тобой. Так что ты скажешь?

Губы Рена дергаются в скептичной усмешке, но за ней скрывается нечто больше. Уязвимая, хрупкая надежда.

– Про что, Джони?

Я улыбаюсь.

– Про нас.

Он обнимает меня. Я чувствую биение его пульса и могу сосчитать все оттенки карего в его глазах.

Рен наклоняется, как будто хочет поцеловать, но замирает.

– Я выбрал нас уже очень давно, Миллер, – говорит он.

Потом Рен меня целует, и на сердце становится легко, ведь мы делаем первый шаг в следующую часть нашей истории. Каждое воспоминание и все те мгновения, которые еще предстоит запечатлеть, простираются вокруг нас, но самый важный момент – здесь. Сейчас.

Год спустя

– Наконец-то! – радуюсь я, хлопая по боку автомата Ms. Pac-Man, когда надпись «Первое место!» пробегает по экрану. Я ввожу «наши» буквы, все первые строки снова заняты надписью «РИД». – Поверить не могу, что ты не защищал наше доброе имя, пока меня не было.

– Я думал тогда о другом, – смущенно улыбается Рен. Он проводит рукой по моим недавно подстриженным волосам и потирает мне шею. Я таю: его большой палец разминает ноющие мышцы. – Купим тебе нормальное рабочее кресло на этих выходных.

– У меня есть рабочее кресло.

– Кухонный стул – это не рабочее кресло, Джони.

Девять месяцев назад, спустя недели налаживания контактов, попыток продвинуться в мучительно незнакомой среде, я получила первый заказ. Он был от туристической компании в Портленде, подумывавшей о рекламе лучших мест Орегона. Четыре мультяшно-кукольных зверька с рюкзаками, в шляпах и с маленькими картами ходили по мультяшно-кукольному городку. Я никогда еще не делала столько работы в одиночку, но вложилась в проект и постаралась устроить все как следует, оживить героев.

За это время я не раз отдыхала со старыми друзьями. Слетала с Реном в Лос-Анджелес к его родне. Я присоединилась к команде викторин с группой Лео, Стиви и Реном (Стиви ошибалась насчет максимального количества участников). И я начала периодически, не слишком часто, выбираться с Реном на утренние пробежки. Я читала книги, исследовала новые уголки Портленда. Я позволяла себе опираться на людей, когда они были мне нужны.

Поскольку я работаю на фрилансе и доход нестабилен, то провожу три утра в неделю на сменах в кофейне или галерее, если повезет – в магазинчике гирлянд рядом с нашим домом. Рен закончил бо́льшую часть ремонта еще в прошлом декабре. Я переехала к нему после того, как ютилась в кабинете Стиви и Лео и тщетно моталась по съемным квартирам: приезжала, и либо получала отказ, либо меня не устраивала цена. И наконец на Новый год мы с Реном открыли бутылку шампанского в нашей гостиной, подняли тост за начало новой главы.

«Наш дом», – напомнил он.

– Мне нравится твоя шея, – говорит Рен сейчас, в полумраке игрового центра, и целует ее. – И я хочу, чтобы ты оставалась здоровой.

– Я посмотрю кресла, – говорю я, прислоняясь к нему.

Рен кладет на автомат еще два четвертака.

– Еще один раунд? – спрашивает он, вопросительно наклоняя голову и глядя на меня.

– Всего один? – Я поворачиваюсь, приподнимаюсь на цыпочки и позволяю поцеловать себя. – Как насчет пяти?

Рен мягко смеется, его пальцы пробегают по моей шее и зарываются в волосы. За последний год я поняла, что Рен всегда находит способ дотронуться до меня. Будь то слегка соприкоснувшиеся ладони, или поцелуй в плечо, или рука, лежащая поперек моего живота. Ну а я всегда жду этого. Приникаю к нему в бакалейном магазине, держусь за его колено по дороге домой в машине, обнимаю его за талию, когда он готовит, прикрываю глаза и