Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Я не ответила сразу, потому что отрицать это было бы ложью, а подтвердить — значит, окончательно запустить внутри мужчин новый виток страха.

— Я решила только одно, — проговорила я наконец. — Я не могу смотреть, как это проклятие и дальше пожирает живых, если есть хотя бы шанс его остановить. Но идти вслепую я тоже не собираюсь.

За столом снова стало тихо, и на этот раз тишина была тяжелее прежней. Они услышали не просто мои слова. Они услышали направление, в котором я уже мысленно двигалась. И, кажется, каждый по-своему понял, что разговор о проклятии сегодня не закончился. Он только начал по-настоящему развиваться, заставляя каждого заново определить для себя, где у него предел страха, доверия и готовности платить за спасение.

Глава 60

Усталость догнала меня не сразу, а именно в тот момент, когда самое тяжелое уже было сказано и упрямство, на котором я держалась весь этот день, наконец перестало справляться. Я еще сидела во главе стола, чувствовала на языке вкус специй, мяса и сладкого вина, видела перед собой лица мужчин, слишком внимательные, слишком напряженные после разговора о проклятии, но смысл их дальнейших слов уже начал уходить от меня, словно кто-то медленно отодвигал голоса все дальше и дальше, за плотную завесу, через которую пробивались только интонации, а не сами фразы. Мне казалось, будто я все еще держала спину прямо, все еще участвовала в разговоре, все еще собиралась что-то ответить, однако мое тело уже приняло решение за меня, и это решение было простым, почти жестоким: хватит.

Я помню, как рядом оказался Саша. Не резко, не навязчиво, а так естественно, будто именно он с самого начала знал, чем закончится этот вечер. Он наклонился, поднял меня на руки, и я в ту секунду даже не попыталась возразить, потому что сил на сопротивление не осталось совсем. Мне было уже все равно, кто именно нес меня по коридору, куда меня укладывали, и кто накрыл одеялом. Я только успела почувствовать щекой тепло его плеча, легкое покачивание шагов, темный уют дома, в котором после некрополя и всех страшных разговоров тишина казалась почти роскошью, а потом под головой оказалась подушка, мягкая, прохладная, такая спасительная, что сознание отключилось сразу, без последних мыслей, без попытки удержаться, без перехода.

Вот только сон не принес покоя…

Сначала мне показалось, будто я просто слишком глубоко провалилась в темноту и теперь не могла ни проснуться, ни пошевелиться, но очень быстро это чувство сменилось другим, куда более страшным, потому что я вдруг перестала быть собой. Я не стояла в стороне. Не наблюдала со стороны. Не понимала, что нахожусь во сне и потому могу сейчас отстраниться. Напротив, меня словно втиснули в чужое восприятие так плотно, что мне не осталось ничего, кроме как видеть чужими глазами, чувствовать чужой кожей и дышать чужим, слишком сухим, слишком древним телом.

К моим губам поднесли кувшин с водой, и прежде, чем я успела осмыслить сам жест, меня захлестнуло мучительное ощущение жажды, такой невыносимой, такой иссушающей, что один только вид живительной влаги показался почти блаженством. Когда вода коснулась губ, по этому телу, старому, высохшему, словно веками пролежавшему в смерти и все же не окончательно мертвому, прокатилась жадная, почти болезненная волна наслаждения, от которой стало не легче, а страшнее, потому что жажда не уходила, а только просыпалась сильнее, обнажая внутри что-то хищное, ненасытное, давно переступившее любую меру.

Рядом прозвучал женский голос, и мягкость его была такой бережной, такой почти утешительной, что именно это сделало услышанное особенно жутким:

— Все будет хорошо, моя госпожа. Ты сможешь отомстить за любимых. Ты обязательно отомстишь за них.

Потом пришел запах эфирных масел — густой, сладкий до дурноты, и вместе с ним начались прикосновения. Чьи-то руки наносили на тело что-то вязкое, прохладное, ритуальное, и от этого по иссушенной коже шло чувство, в котором смешивались отвращение и жадное принятие. Старые бинты снимали медленно, осторожно, как снимают с реликвии пыль времени, и под ними открывалась плоть, давно утратившая человеческую живость, но все еще способная принимать магию, силу и чужую жизнь. Потом накладывали новые бинты, свежие, пропитанные маслами и чем-то еще, чем-то темным, древним, таким, что от одного этого касания становилось ясно: здесь не лечили, здесь собирали мертвое в единое целое, чтобы оно снова могло двигаться и жаждать мести.

И именно тогда послышались крики.

Женские. Высокие. Срывающиеся. Настолько страшные, что даже сквозь это чужое тело, сквозь навязанный взгляд и чужую память они ударили по мне, как по живой.

Чужая голова медленно повернулась, и я увидела девушку. Совсем молодую, красивую, не старше двадцати, с распущенными темными волосами, с лицом, залитым слезами, с той настоящей, животной паникой, которую невозможно сыграть. Она стояла на коленях прямо на песке, а несколько женщин держали ее за руки и плечи, не позволяя вырваться, и от этого несоответствия молодой живой красоты и почти деловитой, обрядовой жестокости вокруг нее ужас становился еще сильнее. Девушка плакала, просила отпустить ее, обещала все что угодно, клялась, что будет служить, что никому ничего не скажет, что сделает все, только умоляла: «Не надо!», только просила пощадить, только не делать это, а женщины, удерживавшие ее, говорили с ней почти ласково, как будто уговаривали не жертву смириться перед расправой, а упрямую родственницу принять оказанную ей честь.

— Не плачь!- говорила одна.

— Это великая честь для тебя, — сказала другая

— Ты будешь полезна, — сказала третья

— Тебе должны завидовать, — проговорила та, что до этого накладывала новые бинты.

Мне хотелось зажмуриться, отвернуться, вырваться из этого сна, но чужое тело уже тянуло вперед руку — полуиссушенную, замотанную хлопковыми бинтами, пропитанными маслом, и эта рука легла девушке на лицо так спокойно, так привычно, словно повторяла давно отработанное действие.

То, что произошло дальше, вырвалось не просто криком.

Это был звук, в котором живая душа пыталась удержаться в собственном теле в тот момент, когда из нее рвали самую суть. Крик становился выше, резче, срывался, ломался, будто разрывал воздух, а вместе с ним я почувствовала и вторую сторону происходящего: то, что ощущала Бастет. По ее иссохшему телу побежала магия, темная, жадная, густая, и вместе с ней пришел прилив силы, той самой украденной, выдранной из молодой жизни, которой она упивалась с почти священным наслаждением. В этом было не просто восстановление. В этом было удовольствие.