Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

своей расы в те страшные мумии, которых мы уже видели собственными глазами. Я рассказала, что несчастных еще можно спасти, если привести Бастет обратно в некрополь и провести ритуал, и что тех, кого уже вскрыли, возможно, удастся вернуть только частично, если вообще удастся. Я повторила и то, что рассказал мне Проклятый: искать ее нужно было по цветам, потому что она оставляла этот след там, где забирала силу.

Когда я закончила, над столом на несколько секунд повисла такая тишина, будто каждый из мужчин пытался одновременно и осмыслить услышанное, и оттолкнуть его от себя, не дать этой правде проникнуть внутрь слишком глубоко. А потом все разом заговорили.

— Это безумие, — первым резко сказал Саша, и в его голосе звучало не раздражение, а почти ярость страха. — Мы вообще не знаем тех, кого нужно будет впускать в тела. Мы не знаем, кем они были на самом деле. Не знаем, что от них осталось после всего этого. Нам известна только красивая история, рассказанная тем, кто сам заинтересован в своем освобождении.

— Нам известна и реальность, — холодно возразил Гор. — Проклятие не исчезло. Бастет действует. Кошки продолжают гибнуть. Если не делать ничего, эта история не рассосется сама.

— А если сделать именно это, — вмешался Ингвар, и его голос был собранным, жестким, без привычной игры, — то мы сознательно отдадим свои тела неизвестно кому. Душам, о которых ничего толком не известно, кроме того, что их похоронили внутри проклятия и прокляли снаружи. А если на одно знание об этом уже уходит жизненная сила, если само приближение к этой теме начинает нас истощать, то очевидно, что вся эта конструкция не просто так была запечатана именно таким способом.

— Именно, — поддержал его Сергей. — Никто не строит подобную тюрьму без причины. Если цена уже сейчас настолько высока, если все держится на крови, истощении и привязке к живым телам, значит, там слишком многое опасно даже до начала ритуала.

Анубис, до этого молча крутивший в пальцах бокал, приподнял бровь и проговорил негромко, но достаточно четко, чтобы все его услышали:

— Причина еще не означает справедливость. Иногда тюрьмы строят не ради защиты мира, а ради того, чтобы навсегда заткнуть тех, чья правда неудобна победителям. И я бы не стал забывать, что историю этого проклятия мы пока знаем только кусками.

— А я бы не стал забывать, — сухо отрезал Дикаст, — что речь идет не об отвлеченной философии, а о конкретных телах и конкретных последствиях. Если впустить в себя кого-то чужого, вопрос будет не в том, насколько красива древняя легенда, а в том, останется ли потом хозяин хозяином!

Я слушала их и чувствовала, что спор разрастался не только вокруг самой идеи ритуала, но и вокруг того, что никто из них пока не хотел произносить прямо. Здесь был не только страх. Было недоверие. Было отвращение к самой мысли, что в их тела войдет кто-то чужой. Была ревность, слишком тесно переплетенная с этой темой. Было понимание, что речь идет обо мне не меньше, чем о них, а это уже превращало весь разговор в нечто намного более личное.

— Я не позволю вслепую впустить в тебя Бастет, — сказал Саша, переводя взгляд на меня. — Даже если это единственный способ. Мы не знаем, что она сделает. Мы не знаем, не попытается ли она просто выжечь тебя изнутри и остаться.

— А я не позволю обсуждать мое тело так, будто меня здесь нет, — ответила я сразу. — Это прежде всего касается меня, и забывать об этом я никому не позволю.

Саша замолчал, но по тому, как напряглись его плечи, я поняла: спорить ему хотелось, просто он слишком хорошо запомнил мой предыдущий разнос.

— Речь не только о тебе, — значительно тише сказал Ингвар. — Если ритуал реален, если все действительно так, то он касается и нас тоже. Нашего сознания. Нашей воли. Нашего контроля. Вопрос не только в том, что ты выдержишь или не выдержишь. Вопрос в том, останемся ли мы самими собой, если впустим в себя тех, о ком не знаем почти ничего.

— Или сможем ли потом вернуть себя обратно, — негромко добавил Сергей.

Гор сидел чуть откинувшись, но я уже слишком хорошо научилась распознавать его напряжение, чтобы принять эту позу за расслабленность.

— А если не делать ничего, — сказал он, и голос его сразу стал тяжелее, глубже, — то мы по крайней мере точно знаем, чем это закончится. Бастет продолжит тянуть силы. Проклятие останется. Те, кого еще можно спасти, будут медленно умирать в этих мумиях. И рано или поздно цена бездействия окажется выше, чем цена действия.

— Ты говоришь так, потому что для тебя это слишком личное, — резко бросил Саша.

Гор посмотрел на него с ледяным спокойствием:

— А для тебя, конечно, нет?

Этого хватило, чтобы напряжение за столом снова стало почти осязаемым. Я почувствовала, что еще немного, и спор уйдет туда, откуда мы его уже сегодня вытаскивали не один раз. Поэтому я положила ладонь на стол чуть громче, чем требовалось, и дождалась, пока все замолчат.

— Хватит, — сказала я. — Я не утверждаю, что мы побежим проводить ритуал завтра утром. Но и делать вид, что вопрос можно просто забыть, мы тоже не можем. Нам нужно сначала найти Бастет. Понять, в каком она состоянии. Убедиться, что это не ловушка и не чужая игра. Нам нужно проверить все, что только возможно, прежде чем кто-то примет окончательное решение. И только потом, когда у нас будет не легенда, а хоть какая-то опора под ногами, мы будем говорить дальше.

— А если это и есть ловушка? — спросил Дикаст.

— Тогда мы поймем это до того, как позволим кому-то войти в наши тела, — ответила я. — Именно для этого нам и нужно искать ее, а не спорить бесконечно по кругу.

Анубис усмехнулся едва заметно:

— Наконец-то за этим столом кто-то мыслит последовательно.

— Не начинай, — устало предупредила я, и он неожиданно не стал развивать мысль.

Ингвар смотрел на меня дольше остальных. В его взгляде было согласие, и не не согласие даже, а какая-то тяжелая попытка понять, где у меня уже кончилась осторожность и началась внутренняя решимость врачевой.

— Ты ведь уже почти решила, что пойдешь до конца, — сказал