Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

спокойной, и больше никто не тянул меня ни в чужую память, ни в чужую боль. Я провалилась в нее без страха и, кажется, впервые за последние дни действительно отдохнула, потому что, когда открыла глаза, за окном уже было утро.

Несколько секунд я просто лежала в постели, наслаждаясь тишиной. Дома было тихо, размеренно, без вчерашней тревоги, и от этого даже собственное тело казалось чуть более легким. Усталость еще чувствовалась во мне, но уже не давила камнем на плечи. В голове не звенело. На коже больше не ощущалось липкого ужаса после сна. Мне даже почти удалось поверить, что это утро будет нормальным, если бы не воспоминание о том, что Бастет все еще была где-то здесь, в этом проклятом городе, и время уходило быстрее, чем нам хотелось бы.

Я только успела сесть в кровати и убрать волосы с лица, как дверь открылась, и в комнату вошел Ингвар. В руках у него была большая кружка с кофе и тарелка, на которой лежали две ароматные булочки. Запах донесся до меня раньше, чем я успела что-то сказать, и сердце у меня неожиданно дрогнуло от самого этого простого, почти домашнего жеста.

— Доброе утро, — произнес он, подходя ближе и ставя завтрак передо мной с той точностью, которая всегда была ему свойствена. — Я подумал, что после всего вчерашнего тебе сначала стоит выпить кофе, а уже потом снова спасать всех вокруг.

Я посмотрела на булочки внимательнее и сразу поняла, что ошибиться было невозможно. Это были именно те самые. Мягкие, румяные, с чуть блестевшей от глазури верхушкой, с тонким запахом корицы и чего-то еще, такого теплого и редкого, что у меня внутри мгновенно поднялась почти детская радость. Это были именно те булочки, про которые рассказывал мне по большому секрету Саша, когда Ингвара не было рядом, а ему Сергей проболтался о кулинарных талантах брата, которые тот очень хорошо от всех скрывал.

— Ингвар, — сказала я и даже не попыталась скрыть удивление. — Ты их сам испек?

Он чуть пожал плечами, но в уголках его губ уже показалась сдержанная, почти интимная улыбка, которая появлялась у него только в те редкие моменты, когда речь шла о чем-то для него по-настоящему личном.

— Да. И прежде чем ты начнешь слишком сильно восхищаться, сразу скажу: я это делал только второй раз. Так что можешь считать себя существом исключительным.

— А так и не скажешь, — пробормотала я, все еще глядя на булочки, а потом подняла глаза на Ингвара. — Ты ведь не просто так их делаешь, да?

Он не ответил сразу. Сел в кресло у кровати, сцепил пальцы и на секунду отвел взгляд, будто даже теперь ему было непросто говорить об этом спокойно.

— Это мамин рецепт, — сказал он наконец. — Не просто рецепт даже, а одна из тех вещей, которые остаются с тобой, когда все остальное уже слишком давно прошло. Мы готовили их вместе очень редко. У нее почти никогда не было на это времени, а у меня — возможности побыть просто сыном, а не тем, кем меня пытались вырастить. Поэтому такие дни я запомнил слишком хорошо. Видимо, именно потому и не повторяю это просто так.

От его слов у меня внутри стало неожиданно мягко и больно одновременно. В этом мужчине вообще было слишком много того, что на первый взгляд не угадывалось за его безупречной осанкой, холодной иронией и привычкой держать лицо даже тогда, когда весь мир вокруг превращался в руины.

Я взяла одну булочку, осторожно отломила кусочек, положила в рот и едва не застонала от удовольствия. Она была именно такой, какой и должна быть еда, не просто сделанная руками, а приготовленная с любовью семейных рецептов: теплой, нежной, безумно вкусной.

— Это очень вкусно, — сказала я уже тише. — И очень… приятно. Спасибо тебе. Правда.

Ингвар посмотрел на меня с тем редким взглядом, от которого мне всегда становилось чуть труднее дышать.

— Я рад, что тебе нравится, — ответил он. — Потому что иначе мне пришлось бы оскорбиться куда сильнее, чем вчера в ванной.

Я не удержалась и улыбнулась, отпивая кофе. Напиток оказался крепким, горячим, ровно таким, какой был нужен мне сейчас, чтобы окончательно проснуться и собрать мысли в одно целое.

— Где остальные? — спросила я спустя несколько секунд.

Ингвар сразу стал серьезнее:

— Дикаст, Сергей и Гоша ушли еще раньше. Они хотят проверить возможное место, где может быть спрятана мумия Бастет. Перед этим они заедут к кошкам и еще раз поговорят с ними. В этот раз с особым пристрастием. Как только Дикаст умеет, когда говорит не просто как мужчина, а как судья.

— Бедные кошки, — невольно пробормотала я.

— Не настолько бедные, как они пытаются казаться, — сухо заметил он. — А еще они хотят, чтобы Гор после завтрака посмотрел тот фрагмент твоей памяти. Если повезет, он сможет вытащить из него больше, чем ты успела понять во сне, и определить место точнее.

Я замерла с чашкой в руках. Идея Гора была логичной. Более того, она была правильной. И все же внутри меня почти сразу поднялось то неприятное сопротивление, которое всегда появлялось у меня, когда речь заходила о том, чтобы кто-то снова лез ко мне в голову.

— Если это поможет найти эту кошку быстрее, я согласна, — сказала я медленно. — Но только с одним условием.

Ингвар приподнял бровь:

— С каким именно?

— Что Гор больше никуда сам не полезет после этого. Ни в какие дополнительные куски, ни в соседние воспоминания, ни глубже. Посмотрит только то, что нужно, и остановится.

Ингвар уставился на меня с таким возмущением, будто я только что всерьез усомнилась в его способности отличать нож от вилки.

— Марьяна, как ты вообще могла подумать, что я разрешу ему что-то большее? — спросил он с искренним негодованием. — По-твоему, я похож на существо, которое позволит кому угодно бесконтрольно копаться у тебя в голове?

— Учитывая специфику компании, в которой я сейчас живу, я предпочитаю озвучивать условия вслух, — заметила я, делая еще глоток кофе.

Ингвар шумно выдохнул, но в его взгляде уже снова мелькнула улыбка:

— Справедливо. Но в этот раз можешь не переживать. Я сам прослежу, чтобы Гор посмотрел только нужный фрагмент и на этом закончил.

Я кивнула, откусила еще кусочек булочки