Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

комментируя мою слабость, о которой я и без того была сейчас слишком хорошо осведомлена. Он обернул меня большим мягким полотенцем и начал вытирать — так осторожно и внимательно, будто это был не самый простой бытовой жест, а что-то куда более значимое. Ингвар на время этого действия отвернулся, и именно в такой мелочи неожиданно снова проявилась его прежняя, почти болезненная воспитанность, от которой мне вдруг стало чуть легче. После всего пережитого, после их драки, ревности, вспышек ярости и мужского безумия эта сдержанность выглядела почти трогательно.

Когда Саша помог мне выбраться и запахнул на мне халат, аккуратно, словно хотел отгородить от всего внешних потрясений, он посмотрел мне в глаза и спросил уже совсем тихо, без обычной напористости:

— Ты хочешь лечь спать, или все-таки пойдем в гостиную и поговорим?

Я собралась ответить, что сначала нужно поговорить, потому что больше откладывать нельзя, но в этот самый момент мой желудок возмутился так громко и так бескомпромиссно, что, кажется, высказался за меня лучше любого внутреннего монолога. Саша едва заметно усмехнулся, а Ингвар, все еще стоявший ко мне вполоборота, не удержал короткого, усталого взгляда, в котором мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— В гостиную, — признала я. — Особенно если там действительно много еды, потому что сейчас я способна съесть, кажется, половину слона.

— Это звучит многообещающе, — негромко заметил Ингвар.

Саша ничего больше не сказал. Он просто поднял меня на руки, легко, бережно, без тени усилия, и прижал к себе так осторожно, что на секунду мне захотелось закрыть глаза и позволить себе еще немного не думать о том, что ждало впереди. Мы вышли из ванной, и еще по пути к гостиной я почувствовала запахи, от которых в груди болезненно сжалось все сразу — голод, усталость, желание хоть на несколько минут ощутить нормальность.

Стол оказался накрыт так щедро, будто мужчины решили не просто накормить меня после тяжелого вечера, а восполнить одним ужином весь тот урон, который мне нанесла жизнь за последние годы. На нем было столько всего, что взгляд невольно терялся: мясо, приправленное пряностями до такой степени, что один его аромат кружил голову; горячий хлеб; блюда с овощами; фрукты; сладости; соусы; напитки; орехи; сыры; мед, поблескивавший в чашах теплым янтарем. И на всем этом фоне особенно бросался в глаза один предмет, который, по всей видимости, и должен был стать главным украшением их странной домашней постановки.

Во главе стола стояло кресло, которое меньше всего напоминало обычный стул. Оно было большим, тяжелым, с высокой спинкой, и выглядело так, будто предназначалось либо для царской особы, либо для кого-то, кому остальные по какой-то причине решили демонстративно уступить центр этого мира. Разумеется, именно туда Саша меня и усадил.

Я посмотрела сначала на кресло, потом на остальных:

— Это что еще такое?

— Проявление уважения, — невозмутимо ответил Дикаст.

— Очень умеренного и даже скромного, — добавил Анубис с тем ленивым выражением лица, которое делало его еще более подозрительным.

— Это — трон, — сухо сказала я. — И я сейчас сижу на нем в халате, с мокрыми волосами и после купели. Вы вообще понимаете, насколько нелепо это выглядит?

— Понимаем, — ответил Гор. — Но менять уже поздно.

Я еще хотела высказать, что думала по поводу их коллективного чувства юмора, но в этот момент до меня добрался запах горячего мяса, специй и свежего хлеба так близко, так ясно и так мучительно заманчиво, что все благородные намерения начать серьезный разговор немедленно и достойно рухнули сами собой. Я взяла немного из первой тарелки почти не глядя, потом из второй, потом из третьей, и последующее время стало, пожалуй, самыми позитивным за весь вечер. Я просто ела. Жадно, быстро, с тем стыдным, почти детским наслаждением, которое приходит после сильного голода. Никто не пытался меня остановить, никто не подталкивал к разговору, не задавал вопросов и не торопил. Мужчины просто позволили мне наесться, и в этом их молчании было куда больше настоящей заботы, чем в самых красивых словах.

Только когда первый голод наконец отпустил, когда я перестала хватать еду так, будто у меня ее сейчас отберут, и смогла снова нормально дышать, я заметила, что за это время все вокруг тоже изменилось. Гор и Дикаст уже успели переодеться. Сергей и Анубис, как оказалось, тоже давно привели себя в порядок и теперь выглядели так, будто кровавый хаос в некрополе происходил с ними не сегодня, а когда-то очень давно. Именно в этот момент в гостиную вошли Саша и Ингвар. Они тоже были чистыми, без синяков, в новой одежде, не порванной и не испачканной, и только внимательный взгляд позволял понять, что недавняя драка никуда на самом деле не делась, она просто ушла глубже, в походку, в сжатые челюсти, в слишком собранные лица.

Я вытерла пальцы салфеткой и почувствовала, как внутри снова поднялась та тяжесть, от которой уже нельзя было отмахнуться ни едой, ни теплом, ни усталостью.

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказала я. — Потому что то, что я узнала, касается не одного человека и не только проклятия. Это касается всех нас.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была почти гробовой. Даже Анубис не позволил себе ни одной язвительной вставки, а это уже само по себе говорило о многом. Я обвела взглядом всех по очереди и начала рассказывать, стараясь держать голос ровным, хотя внутри у меня каждое слово отзывалось новым комом тяжести.

Я рассказала им про погребальную камеру. Про длинный текст на стене, написанный древними письменами, местами утраченный, но все еще достаточно целый, чтобы его смысл можно было понять. Про то, что способ снять проклятие действительно существует, только он настолько страшен по своей сути, что уже от одной мысли о нем мне хотелось отшатнуться. Я повторила то, что услышала там: женщина, рожденная человеком и стоящая на стороне живых и мертвых, должна добровольно впустить в себя проклятую душу несчастной возлюбленной; два брата, два близнеца с разными судьбами, но одним проклятием, должны позволить двум другим проклятым душам занять их тела; трое любящих, проклятых из-за любви и чужой жажды власти, смогут освободиться только тогда, когда вновь познают телесную близость и завершат то, в чем им было отказано.

Я рассказала о кошке Бастет. О ее исчезнувшем саркофаге. О том, что она проснулась, не почувствовала любимых, призвала своих сородичей и теперь восстанавливает силы, заточая представителей