Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

через лес, перейти реку и очутиться в той пещере на острове. Топить печь, варить похлёбку, рисовать картины, сидя на шкуре у очага, петь длинную некрасивую песнь о злобном тролле и осколке льда. Выходить к реке на рассвете, умываться водой, отражающей солнце, провожать алое светило на закате, смотреть, как опускается оно за горизонт, окрашивая золотом вершины чёрных сосен. Жить, не зная боли, да только волка в той жизни не будет. Ни волка, ни человека, способного обернуться волком.

Демира и не заметила, как в горьких думах забрела в тот зал с колоннами, где впервые увидела Арий Конрада и танцующих фантомов, что остановил он взмахом красного рукава. Она прошла к большому дубовому столу, постояла в плену своих печальных грёз.

Представилась ей мрачная фигура в алом плаще, застывшая в широком каменном кресле. Складки капюшона скрывали лицо, не разобрать, человек то был или призрак. И белая бескровная рука взметнулась вверх, с зажатым в тонких пальцах орлиным пером и замерла на мгновение, будто раздумывая над подписанием чьего-то смертного приговора.

Демира наклонилась, взяла в руки массивный, обтянутый чёрной кожей старинный фолиант, отомкнула оловянные застёжки переплёта, полистала пожелтевшие страницы. Вздохнула, отложила книгу, повернулась и вышла из комнаты, прошла коридор, отворила входную дверь.

Марыся всё поняла, ждала снаружи, уже оседлала коня, подала ей поводья.

— Прощай, хозяюшка! — сказала Демира, наклонилась и поцеловала бесиху в мокрый пятачок.

Марыська захрюкала, затрясла плечиками, закрыла мордочку сморщенными ручками и побежала в дом.

— Собралась? — услышала Демира низкий, переходящий в хрипотцу голос, который узнала бы из тысячи.

Она вздрогнула, обернулась, ей стало трудно дышать, сердце забилось чаще, пугаясь новой надежды, зная, каким разочарованием она может обернуться. Последний из Сов стоял невдалеке, скрестив на груди руки и низко опустив на лоб капюшон чёрного плаща.

— Прощай, Демира! — проговорил негромко. — Доброго тебе пути!

— Вот как! — Она махнула рукой, не замечая брызнувших из глаз злых слёз. — Доброй дороги желаешь мне, Арий Конрад? Запросто, будто так и должно! Я уезжаю, и ты не держишь меня! О любви говорил, на смертную битву пошёл за мною в Ледяные скалы, а теперь отпускаешь и остаться не просишь!

В чистом голубом небе плыли лёгкие белые облака, на ветвях распускались листочки, низко над головой пролетела серенькая птица, неся на крыльях весёлую песенку. Всюду бурлила весна, кипело торжество жизни, и лишь сердце последнего из Сов крепко сковали железные цепи равнодушия.

— Как я могу просить тебя остаться, Демира? — вырвалось из него глухим стоном. — Ведь ты же знаешь, какова плата! Она неподъёмна! Оставшись со мной, ты утратишь бессмертие! Когда ты была смертной, как все земные люди, я мог приблизиться к тебе! Ты ничего не теряла, кроме древних знаний, которым можно обучиться заново, было бы желание! Но сейчас я не вправе требовать от тебя лишиться чудесного дара, который ты мечтала обрести так долго! Ведь ты же не хочешь лишиться бессмертия, Демира? — Она не ослышалась, дрогнул его голос.

— А на кой мне ляд это бессмертие, Арий Конрад? — уточнила Демира, едва сдерживая кипящую в венах ярость. — Ты думаешь, я так цепляюсь за жизнь, так страшусь смерти?

— «Моя жизнь стоит недорого», — невесело усмехнулся магистр, — я помню!

— Так и было! — воскликнула Демира. — Ценить её я начала, когда ты вернул меня к жизни! И пройдя тот путь до твоего бессмертия, я тоже пожелала владеть им! Чтобы стать тебе равной, Арий Конрад! Дотянуться до твоей недосягаемой выси, встать с тобою рядом — вот для чего я шла к бессмертию!

— Ты умерла на моих руках, Демира! — Боль исказила его черты. — Ты успела увидеть, как это — быть смертной? Насколько хрупка твоя земная жизнь, что может разбиться в один миг, ты же смогла понять?

— Ты не моё бессмертие охраняешь сейчас, а своё! — Злость осушила её слёзы, и всё, что терзало столько лет, что она смогла простить ему, понять, принять и отпустить, вернулось. Потому что покаяние Бессмертного оказалось такой же фальшью, как и его признание. Он снова бросил её, прикрывшись удобным предлогом, а на самом деле струсил или наигрался, или по другой причине — у него они находились с лёгкостью. А причина была лишь одна: не любил он её никогда. Когда любят, не бросают, не выбрасывают!

— За хрупкость своей жизни боишься, не умея ценить каждый миг! — захлестнула она горькой истиной. — Трепещешь за покой и размеренность! На кой чёрт мне это бессмертие, Арий Конрад, что мне с ним делать? Дохнуть от скуки, как ты, над старинными книгами? Свершать опостылевшие обряды? Ради чего? Чтобы это длилось бесконечно? Я жила ради того, чтобы жить! А ты для чего живёшь?

— Демира…

Она подняла руку, призывая его к молчанию, не дала договорить, забросала горящими стрелами слов.

— У всякого на земле свой путь! Все люди, как звёзды! Есть те, кто светит и греет — как Ливий! Всю жизнь глубоким ровным светом, далеко согревая окрест! Есть те, кто горит и сгорает — это я! Дочиста, до пепла! Есть, кто вспыхивает и гаснет, но успевает посветить, хоть на краткий миг! А ты, Арий Конрад, ты тлеешь и воняешь, всю жизнь, бесконечно! Не светишь и не греешь, не горишь и не сгораешь, не вспыхиваешь, а тлеешь! Я не хочу для себя такого бессмертия! — Демира шагнула к стоявшему смирно жеребцу и бросила напоследок, хлёстко, беспощадно: — Все слабые! Никого нет сильного! Ты тоже слабый, Арий Конрад! Я сильнее тебя! И на кой ты мне нужен, Бессмертный, когда ты слабый такой? — Она вскочила в седло, натянула поводья.

— Стой, безумная! — Последний из Сов рванулся вперёд, остановил коня. — Я твоим бессмертием дорожил, Демира, а своё не берегу давно! Зачем мне эта вечность, коль тебя в ней не будет? Но если ты…

— Да пошёл ты, Арий Конрад! — закричала она. — Надоели твои лживые речи! Прочь с дороги!

Заржал конь, взвился на дыбы, и опять удержали его на месте стальные руки магистра. Он схватил за пояс свою королеву, стащил её с седла.

— Пошла ты сама, Демира! — заявил вкрадчиво, будто поведал ей великую тайну. И рассмеялся задорно, по-мальчишечьи, как смеются, сняв с души непомерную тяжесть.

— Пусти! — заорала она, собой не владея,