Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

со скамьи, пошёл к алтарю Всевышнего, возложил дары, зажёг лампаду и опустился на колени, вознося горячую молитву. Никогда прежде он не был так искренен в покаянии перед богом вечности, никогда не просил так страстно, как сейчас, умоляя облегчить её боль, ускорить рождение дитя. Сколько простоял коленопреклонённым, покорно склонив голову, не знал, остановилось время.

— Пойдём, Справедливейший! — Горячая рука повитухи легла на его плечо. — Насилу нашла тебя! — Широкое лицо её светилось улыбкой. — Иди к ней, теперь можно!

Вскочил на ноги Торвальд Лоренцо, заныли затёкшие мышцы, повело его в сторону. Охнул, растёр икры поспешно и, прихрамывая, поспешил к дому.

— О! — выразительно крякнула вслед повитуха. — Помчался, будто черти за им гонются! Не спросил даже, кого родила!

Стрелой взлетел по лестнице великий инквизитор, остановился, унимая бешено стучащее сердце, толкнул дверь и вошёл, стараясь ступать неслышно. В дальней комнате на широкой кровати, где когда-то случилась их первая ночь, на чистой постели в белой рубашке сидела Гаркана. Бледная, распущенные волосы в беспорядке, тёмные круги залегли под глазами, но они сияли глубоким, ясным светом и такой любовью, что у него дыхание перехватило.

У груди она держала младенца в кружевных пеленах, улыбнулась, завидев любимого, сказала:

— С прибытком тебя, Справедливейший! Пойди сюда, погляди, чего наработал!

— И тебя с прибылью, милая! — Торвальд Лоренцо присел на краешек кровати, обнял её за плечи, осторожно коснулся губами её виска, открывая её иную, обновлённую.

Переменилась Гаркана, материнство окутало её ореолом величия, наделило силой созидательницы, выше которой нет, ибо она изначальная, первичная, жизнь дающая, и всякая прочая сила перед нею ничтожна.

Инквизитор несмело коснулся шёлковой щёчки ребёнка, тронул прядку тёмных волосиков. Взглянул на Гаркану, не стыдясь своих слёз, и дрогнул голос его, когда спросил:

— Сын?

Она кивнула.

— Ну вот! — утирая мокрые глаза, растроганно молвил инквизитор. — А говорила, в твоём роду лишь девки рождаются!

Негромкий звук послышался из дальнего угла, как будто чихнула кошка. Торвальд Лоренцо огляделся недоумённо, не сразу увидел в полумраке комнаты колыбельку под кисейным пологом. Она качнулась, и громкий требовательный крик ворвался в тишину. Пришедшей в мир новый человек заявил о себе решительно, со всей неукротимостью жажды жизни.

— Боги всесильные! — ахнул великий инквизитор. — А там ещё кто?

Метнулся к колыбельке, наклонился; неловко, трепетно, вымеряя движения, взял на руки ребёнка, такого же темноволосого, как и первый. Почувствовав тепло широких отцовских ладоней, дитя замолчало, нахмурило бровки, будто бы могло видеть молочными своими серо-голубыми глазками, кто держит его, покачивает бережно.

— Боги всесильные! — прошептал инквизитор, не смея поверить их щедрости.

— Твоя дочка, — отозвалась Гаркана и добавила с торжеством победителя: — Я же говорила: в моём роду рождались только девочки!

— Кронос Всевышний! — Только и мог сказать правитель страны, все слова растерял, лишь переводил взгляд с сына на дочь, смотрел на счастливую жену и улыбался.

Замолчавшая было девочка завозилась у него на руках, открыла беззубый ротик и заорала настырно, сердито.

— Дай её мне, — попросила Гаркана, — покормлю странницу, трудный путь прошла. А ты сыночка возьми, уснул, сердечко моё.

Он бережно передал ей дочку, взял мальчика, уложил в колыбельку, шагнул в другую комнату и прокричал в открытое окно:

— Вина и еды всей столице! Без меры! Каторжан от работы на день освободить! Кто не за смертоубийство и разбой наказан, на волю отпустить! Пусть Кроноса молят о здоровье моих наследников!

Гул ликования поднялся внизу, народ обнимался и пускался в пляс, суля наместнику Кроноса, супруге его и детям жить вечно. Гаркана тихо смеялась, новорожденная девочка сосредоточенно сопела у материнской груди, а в щёлку двери, засунув в рот палец, с восторгом подглядывал за ними бес Потанька.

— Так, Валерия, пиши далее! — Ливий прошёлся по комнате, подошёл к открытому окну, огладил бороду, посмотрел вдаль. — Шлём вам низкий поклон и милости просим на праздник Купальницы!

— А не лучше ли к окончанию сенокоса их позвать? — спросила Валерия. — Как сено уберут, на три дня веселья будет, а Купальница-то что, день всего.

— Туда тоже позовём, — не возражал супруг, — чего все праздники в один мешать? Погоди, — опомнился он, — дожин ещё не скоро! Что, Демира до той поры не воротится?

— Не воротится, — уверила Валерия.

— Так и будет подле него сидеть? — Свёл недовольно светлые брови министр и обречённо вздохнул, прекрасно зная ответ.

— И с места не стронется! — Валерия погладила круглый живот под складками платья. — Новый народ созидать будут, расу бессмертных.

— Да простых смертных! — с досадой поправил Ливий. — Лишились они чудесного дара и ума лишились! Одной любовью живут! А мы тут разгребаем за них!

— Да полно тебе! Справляемся же, хвала богам, — утешила Валерия, — не просто, да. Но не труднее, чем оборону в лютой зиме держать! Поля засеяли, колосятся густо, добрый урожай ожидается.

— А каким королём мог быть последний из Сов! — вздохнул с сожалением Ливий и покачал головой. — Пиши далее, — велел. — С поклоном к вам, исполняющий обязанности государя Руаны.

— Так я зачин письма с поклона завела! — возразила Валерия.

— Так полагается! — напомнил исполняющий. — Шея не переломится, два раза поклониться! Теперь пиши такое же Арии и Феанору!

— Сам пиши! — парировала супружница, повела плечами, потянулась, распрямляя затекшую спину. — Пристроил тут писарем даром!

— Не даром! — Ливий запустил руку под полу кафтана, достал большое полосатое яблоко и положил перед Валерией.

Она восхищённо ахнула, взяла, провела пальцем по крепкой восковой кожице, вдохнула тонкий аромат.

— Откуда диво такое? Не наспели же ещё! С той осени сохранилось? В какой чудесной кладовочке?

— Места знать надо! — рассмеялся он. — Так что, сторговались? Тогда пиши далее!

Феанор, получив с голубиной почтой послание, пошёл искать Арию.

Отстранилась она последнее время, молчаливой стала, задумчивой. Намедни на тёплые рифы ходили рыбачить, там и заночевали. Ночью костры палили, моряцкие песни пели, жарили рыбу на вертеле, пускали по воде масляные фонарики. Раньше такая забава заняла бы царицу, до утра бы веселилась, а теперь притихшая сидела, вина не пила, глядела, как медленно гаснут в волнах огоньки лампад. И как с рыбалки вернулись, не поменялась. Спать рано ложилась, до ласк равнодушной стала, прижималась к нему