Ужасный - Грир Риверс

«Тьфу, забудь об этом. Тебе все равно», — шипит мой разум, и я подхожу еще на шаг ближе.

— Сказать тебе по правде, Дикки, я должен был избавить его и всех нас от страданий, когда умер мой брат. Нам всем было бы лучше, если бы эта угроза лежала в земле.

— Клаудио, дорогой, не говори...

— Не отрицай этого, Труди. Мальчишку били по голове с тех пор, как...

Мое запястье внезапно сжимается до боли, заставляя бросить нож обратно в сумку. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, рука в перчатке зажимает мне рот и прижимает обратно к еще более твердой груди. Я тихо пытаюсь вырваться из захвата, чтобы не привлекать внимания своей жертвы, но что-то острое впивается мне в шею, и я замираю совершенно неподвижно, чтобы оно не порезало меня.

— Не двигайся, блядь, vipera.

Я предположила, что острый предмет, впивающийся мне в шею, был лезвием, но оно с ноющей болью вонзается в мою кожу. Легкий прилив неясного расслабления волной проходит через меня, когда Северино вдавливает поршень иглы в мою шею.

— Ты думала, что сможешь предать меня, лживая змея? Используешь меня как пешку в какой-то маленькой дерьмовой игре, в которую ты играешь с моим дядей? Если ты хотела сыграть, Талия, все, что тебе нужно было сделать, это попросить. — Он кусает меня за покрытую шрамами шею, но из-за наркотиков все, что я чувствую, — это мазохистскую пульсацию предвкушения внутри меня. — Мы собираемся немного повеселиться, моя прекрасная vipera.

Мир вращается и меркнет, и я смутно слышу, как открываются двери фургона позади меня. Я беспомощно смотрю, как двое мужчин, которых я ненавижу больше всего на свете, уезжают. Затем третий осторожно укладывает меня на толстые одеяла, как будто я драгоценная и хрупкая. Несмотря на бережное обращение со мной, его садистская улыбка — последнее, что я вижу, прежде чем он захлопывает дверцу фургона, и его яд затягивает во тьму.

Сцена 27

ПРОСЫПАЮСЬ ВВЕРХ НОГАМИ

Талия

Х

олодная, влажная земля прижимается к моему боку, и яркий свет проникает сквозь веки. Что-то уютное и мягкое накрывает мои лодыжки, а шелк обвивает запястья у груди. Жесткие путы сжимают мои руки, плечи, грудь, талию и ноги. Я пытаюсь пошевелиться, но застреваю, и с моих губ срывается стон.

Темный, сексуальный смешок пробегает по моей коже, и мое естество переворачивается.

— Пора просыпаться, vipera.

Этот сочный голос заставляет меня улыбаться... Пока все не всплывает в памяти.

Северино с моими заклятыми врагами. Я, готовая нанести удар. Крепкие объятия обволакивают меня. Щепотка тьмы отправляет в забвение.

— Хорошо. Ты проснулась. Ты проспала несколько часов. Я не очень терпеливый человек.

Мое тело может наслаждаться звуком его голоса, но разум знает, насколько он опасен, и мои глаза широко распахиваются.

— Я проспала несколько часов, потому что ты накачал меня наркотиками!

Лицо Северино с того места, где он сидит, находится прямо над моим. Его красивые, жесткие черты лица заставляют живот трепетать, но его греховная улыбка заставляет пульс учащенно биться. Черная рубашка Хенли с длинными рукавами, которую он носит, натягивает его бицепсы, когда он длинными, медленными движениями протирает мочалкой свою трость, не прерывая зрительного контакта. Я прикусываю губу, и его взгляд опускается на мой рот.

— Я бы хотел, чтобы мне не приходилось этого делать, Талия, но, черт возьми, мне это нравится.

— Ч-что ты собираешься делать?

Он ухмыляется, но костяшки его пальцев расслабляются, когда он сильнее сжимает трость.

Я отваживаюсь отвести взгляд, чтобы осмотреть окружающую обстановку. В комнате холодно, как в холодильнике, и так же безвкусно с эстетической точки зрения. Если бы на мне не было моего теплого платья-свитера, мои зубы бы стучали. Сначала я не могу вспомнить, где были эти ослепительно белые стены и полированный бетонный пол, но потом до меня доходит. Мое бешено колотящееся сердце останавливается.

Мы в его шкафчике для мяса. Тот, в котором...

Я пытаюсь сесть, но его галстук стягивает мои запястья между грудей, а металлические звенья, обернутые вокруг моего тела, на самом деле представляют собой толстую серебряную цепь, удерживающую меня на месте. Они держат мои ноги раздвинутыми и заведенными за спину. Со связанными руками и лодыжками, привязанными к цепи на талии, я не совсем связана, но все равно не могу двигаться больше, разве что покачиваться.

— Что ты со мной сделал?

— Это называется шибари. Судя по тому, что я исследовал, пока ты была без сознания, я, очевидно, годами практиковал свою извращенную версию этого как пытки. — Мрачный, сардонический смех исходит от него и струится по моей коже. — Это веревочный бандаж, или цепи в данном случае. Я никогда не думал заниматься этим ради удовольствия. Я натравливал множество своих врагов, чтобы заставить их говорить, но никогда... вот так... как сейчас... — Он позволяет словам повиснуть в воздухе. — И я бы никогда не подумал, что мне придется сделать это с тобой. Но это то, что случается с людьми, которые лгут и предают меня, Талия. Они заканчивают здесь. — Он поднимает свою блестящую трость, чтобы рассмотреть ее на свету. — Дерись и кричи, сколько хочешь. Никто тебя не услышит, и этот звук — музыка для моих ушей. Но просто знай, ты не выйдешь отсюда, пока я с тобой не закончу.

— Ты сказал, предать тебя? Хa. Это значимо.

Несмотря на его предупреждение, я все еще извиваюсь и пытаюсь освободиться. Все, что я делаю, — это трусь о мягкий слой ткани, который защищает обнаженную кожу моих лодыжек от цепей.

— У меня не было ничего, что могло бы предохранить металл от раздражения кожи, поэтому я использовал шарфы. — Он издает резкий смешок. — Разве это не безумие? Ты предала меня, и я все еще беспокоюсь о твоей боли. Я такой чертовски слабый.

— Отпусти меня сейчас же, — шиплю я.

— Итак, зачем мне это делать? Ты доказала, что являешься грозным противником. Черт, я видел, как ты убила водителя Клаудио и его священника. Твои методы прекрасны, они почти так же хороши, как мои собственные.

Он видел меня?

Мои глаза расширяются, и он ухмыляется.

— Не волнуйся. Ты была не совсем осторожна, но никого другого рядом не было. Я позаботился об этом.

— Почему? Зачем ты меня так защищаешь?

— Потому что я всегда ненавидел отца Лукаса и хотел увидеть, что ты задумала, больше, чем спасти этого ублюдка.

Я свирепо смотрю на него, но мои мысли