В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

Глэдис была права, она знала, о чем говорила, у Эми действительно не осталось выбора, но это было слишком болезненным решением и далось ей с трудом…

Глава 9

Стряхнув с себя воспоминания, Эми осмотрелась: осталось совсем немного. Она специально выбирала многолюдные улицы, чтобы слиться с толпой и не бросаться в глаза. Свободная мужская одежда скрывала хрупкие линии тела, и вряд ли кому-то пришло бы в голову, что этот худощавый юнец — девушка. Она держалась прямо, словно каждый шаг был не просто движением вперед, а решением — окончательным и бесповоротным.

Каждый шаг приближал ее к цели, сокращая расстояние до родного дома. И в то же время — с той же неумолимой точностью — каждый шаг уводил ее дальше от прошлого. От него. От их любви, которая когда-то казалась вечной, от их страсти, что горела ярче солнца, от их взлетов, от их падений… от всего, что было настоящей, полноценной жизнью.

Боль в груди росла с каждым шагом. Сначала едва заметная, как тень, она постепенно становилась невыносимой — будто в сердце вонзили нож, и каждый ее шаг вбивал его глубже. Эми сжимала зубы, не позволяя себе остановиться. Остановиться — значило почувствовать все это до конца… А она боялась, что тогда не сможет больше идти.

Два месяца. Два месяца среди чужих голосов и чужих лиц. Два месяца ушло на то, чтобы получить документ в английском посольстве — тонкий лист бумаги, подтверждающий ее имя, ее существование… ее право уехать. Глэдис, как и обещала, блестяще справилась со своей ролью, сыграла безупречно… даже слишком… учитывая личный интерес.

Два месяца поисков хоть какого-нибудь судна, готового взять ее на борт. Два месяца ожидания — томительного, болезненного, разрывающего изнутри. Ожидания, в котором она не смела признаться даже самой себе... Что вдруг откроется дверь... Что войдет он… Фалах...

Не тот, каким он стал в ее воспоминаниях — холодный, далекий, чужой. А прежний. Любящий. Ласковый. Тот, кто смотрел на нее так, словно в мире не существовало никого, кроме нее. Он войдет, скажет, что любит ее. Что любит их ребенка. Что все было ошибкой. Что она должна вернуться домой… В их родной дом… Но двери оставались закрытыми. А тишина становилась все тяжелее и невыносимее...

Ее мечтам не суждено было сбыться.

И вот теперь — спустя два месяца — ее путь подошел к концу. Впереди показались портовые сооружения, серые и безразличные, как сама судьба. С каждым шагом воздуха становилось меньше. Грудь сжимало так, что хотелось закричать, но голос не слушался. Хотелось плакать, но слез не было. Все уже давно выплакано — в долгие ночи, когда лежала, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что делает правильный выбор.

Остались последние метры. Но не осталось ни сил, ни энергии, ни чувств. Даже желания жить. Все внутри было выжжено дотла, и пепел этой жизни безжалостно развеян ветром.

Она остановилась у трапа. Стояла молча, неподвижно, не замечая, как меняется погода. Мелкий дождь уже коснулся ее лица, смешиваясь с тем, что когда-то было слезами. Ветер усиливался, рвал полы ее одежды, словно пытаясь удержать, вернуть, остановить.

Но возвращаться было некуда. И не к кому. Несколько долгих минут она просто стояла, глядя перед собой — не на корабль, не на людей, не на море. А в пустоту. Туда, где когда-то была ее жизнь и куда дорога для нее навсегда закрыта.

Глубоко вдохнув, шагнула. Один-единственный шаг — и все разделилось на «до» и «после». Этот шаг навсегда разорвал ее связь с Фалахом. С тем, кем она была рядом с ним. С той, кем она больше никогда не станет.

Она не оглянулась. Даже не попыталась. Потому что знала — если оглянется, то, возможно, не сможет уйти. Эми поднялась на палубу, и в этот момент ветер окончательно стер последние следы ее прошлого. Впереди было море. А в душе — холодная, зияющая пустота. И новая жизнь, в которой не было места ни любви, ни надежде… только памяти, которая будет жить в ней дольше, чем она сама.

Глава 10

Город жил в напряжении, словно натянутая струна, готовая сорваться в любой миг. Люди Фалаха прочесывали улицы, рынки, постоялые дворы — каждый закоулок, каждый шепот, каждую тень. Им был дан один приказ: найти Эми. Любой след. Любую зацепку. Но город захлестнула чужая волна — европейцы, американцы, люди с тревожными глазами и чемоданами, полными спешки, отовсюду подтянулись в Джидду в поисках любой возможности покинуть регион. Все искали выход, все стремились покинуть этот берег, и в этом хаосе Эми растворилась, как капля в море.

Сам Фалах ворвался в город лишь на рассвете — уставший, покрытый пылью и песком. Пустыня не отпустила его без боя: песчаная буря застала их в пути, сбила ориентиры, замедлила ход, заставила бороться за каждый шаг. Время утекало сквозь пальцы, и каждая потерянная минута жгла сильнее солнца.

Теперь природа словно перевела дыхание — и выдохнула уже по-другому. На побережье погода окончательно испортилась. Небо, тяжелое и серое, словно вылитое из свинца, низко нависло над Красным морем. Ветер, пропитанный солью и холодной влагой, трепал одежду, бил в лицо, а мелкий, колючий дождь начинал чертить полосы на пыльных одеждах всадников… оседал на плечах, на гривах лошадей, на камнях мостовой. Воздух наполнялся предчувствием бури.

И все же судьба подбросила ему шанс. На въезде в город его уже ждали. Люди — напряженные, взволнованные — бросились навстречу, и в их взглядах он прочел то, чего ждал все эти бесконечные дни.

— Мы нашли след. Ее имя значилось в списке пассажиров французского судна «Сэнт Амели», который всего через несколько часов покидает порт Джидды.

— Быстрее! — Голос Фалаха сорвался на рык.

Он с силой натянул вожжи, и его конь, встав на дыбы, рванул вперед. Отряд всадников вихрем пронесся по улицам, высекая искры из камней и заставляя прохожих в ужасе прижиматься к стенам. Гул копыт сливался с раскатами далекого грома.

Когда они достигли порта, перед ними открылось зрелище, от которого перехватило дыхание. Огромный силуэт «Сэнт Амели» возвышался над причалом — темный, величественный, равнодушный к людской суете внизу. Из труб медленно поднимался дым, смешиваясь с низкими облаками. Трап был еще опущен. По нему непрерывной лентой поднимались люди — с саквояжами, с