В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

Фалах остановился у самого порога.

— Кто? — произнес он, резко оборачиваясь. — Какой другой?

Глэдис поняла, что сказала лишнее, но отступать было некуда.

— Англичанин, — ответила Глэдис, и в голосе ее теперь слышалось что-то похожее на злорадство. — Был здесь минут двадцать назад. Представился ее мужем.

— Что ему было нужно?

Она на секунду отвела взгляд.

— То же, что и тебе. Он искал Эмилию. Я ему тоже сказала, где ее искать. — Глэдис посмотрела на него почти с сожалением. — Боюсь, вы уже не успеете. То судно скоро отплывает.

Порт ревел, как раненый зверь. Ветер гнал с моря холодные струи дождя, дробя их о камень причала, о мачты, о лица людей. Все вокруг было в движении — канаты скрипели, крики перекрывали гул волн, и среди этого хаоса «Сэнт Амели» уже казался призраком, покидающим берег навсегда.

Отряд Фалаха вырвался с причала «Сэнт Амели». Ни слова — только короткие, отрывистые команды, резкие движения, и вот уже копыта выбивают дробь по настилу, переходя в глухой, бешеный гул по камню. Лошади рвались вперед, чувствуя напряжение своих всадников. Ветер бил в лица, смешивая запах соли, дегтя и тревоги. Им нельзя было опоздать.

Грузовой порт уже виднелся впереди — мачты, краны, груды ящиков, силуэты людей, суетящихся в преддверии отплытия. И среди этого хаоса — английский сухогруз, темный, тяжелый, уже оторвавшийся от суеты берега. Канаты отданы, люди на палубе суетятся, словно муравьи. Судно готово было двинуться в открытое море.

— Быстрее! — бросил Фалах, не оборачиваясь.

Они увидели его издали — и пришпорили коней.

Группа всадников вылетела на причал стремительным вихрем. Кони встали на дыбы у самого борта, фыркая и брызгая пеной. Но было поздно. Трап уже поднимали. Фалах резко соскочил на землю, шагнул вперед, вскинул руку.

— Опустить трап! — его голос перекрыл ветер.

Ответа не последовало. Тогда раздался первый выстрел.

Пуля ушла в небо, разорвав дождливую мглу. За ней — еще одна и еще. Грохот эхом прокатился по гавани, заставив птиц взметнуться вверх, а людей — в панике пригнуться. Люди на судне замерли.

— Капитана сюда! — продолжал Фалах, не снижая тона.

Его люди молча держали оружие, лица их были темны и неподвижны, как камень. Ни тени сомнения. Ни тени жалости.

На мостике появились двое — капитан и боцман. Они переглянулись, затем медленно подошли к борту, всматриваясь вниз, в вооруженных всадников.

— Что это значит?! — донесся сверху голос капитана, раздраженный, но уже с примесью осторожности.

В этот момент вперед выступил человек в темном плаще — представитель Адмиралтейства. Один из тех, кто встречал Фалаха утром у въезда в город и сопровождал его повсюду. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в голосе звучала власть.

— По распоряжению Адмиралтейства отплытие должно быть немедленно приостановлено. Имеются основания полагать, что в документах судна обнаружены серьезные нарушения. Требуется проверка.

На мостике повисло молчание. Капитан прищурился, вглядываясь в говорящего, словно пытаясь оценить, где заканчивается правда и начинается давление.

— Это абсурд… — начал он, но представитель уже сделал шаг вперед.

— У меня есть полномочия. И, полагаю, вы не захотите, чтобы ситуация приобрела… более сложный характер.

Капитан нахмурился.

— Мы уже получили разрешение…

— Вы получили его утром, — перебил представитель. — А сейчас — вы его лишились.

Внизу снова щёлкнул затвор. Намёк был понятен. Ветер завыл сильнее. Капитан медлил ещё секунду. Затем резко обернулся к боцману:

— Опустить трап.

Деревянная конструкция со скрипом пошла вниз. Фалах не стал ждать. Он первым ступил на нее, быстро поднялся, не оглядываясь, лишь жестом указал представителю следовать за ним. За ними — тяжелые шаги его людей.

Палуба встретила их ветром и дождем. Мелкие холодные капли били в лицо, одежда тут же прилипла к телу. Канаты дергались, как живые, мачты стонали. Фалах остановился, огляделся. Его взгляд был острым, цепким, словно он уже видел больше, чем остальные.

— На вашем судне есть пассажир, которого здесь быть не должно, — произнес он, шагнув к капитану. — Немедленно укажите, где он находится.

Капитан напрягся.

— На моём судне нет пассажиров, — ответил он. — Это грузовой рейс.

— Тогда, — Фалах сделал шаг вперёд, — нам придется обыскать судно.

Тишина повисла на мгновение — тяжелая, как перед бурей.

— И если вы солгали, — добавил он спокойно, — это судно не выйдет в море.

Матросы стояли, не скрывая тревоги. Кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, смотрел слишком внимательно. Всё замерло, словно корабль перестал быть машиной и стал живым существом, которое чувствует опасность. Капитан и боцман напряженно переглянулись. И в этот момент стало ясно: настоящая сцена только начинается.

* * *

Деревянные перегородки вздрагивали от гула работающих машин. Корабль оживал, готовясь покинуть берега Аравии и отправиться в долгий путь. За иллюминатором плескалась вода, тёмная и равнодушная. И только в маленькой каюте, на холодном полу, сжавшись в комок, плакала женщина.

Эми не знала, сколько времени прошло. Час. Может, больше. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают плечи — будто она держит себя, чтобы не рассыпаться. Слёзы текли молча, без всхлипов — такие слёзы не просят утешения, но и не приносят облегчения.

— Всё. Это всё.

Она повторяла это себе, как молитву. Как приговор. Позади оставалась Арабия — выжженная солнцем земля, ставшая для нее кладбищем надежд… И вся та жизнь, которую она прожила рядом с ним — его руки, его голос, его смех, его глаза — всё это теперь превращалось в расстояние. В километры воды. В ничто.

Каждый удар сердца отзывался его именем. Фалах. Имя, которое она хотела выжечь из памяти, но которое было вписано в её ДНК. Она ненавидела его за то, что он разрушил её мир. Ненавидела за ту, другую, что заняла её место. Ненавидела за то, что он предал все то, чем она дышала.

— Ненавижу тебя! — крикнула в отчаянии. — Бездушный самовлюбленный эгоист!

Но больше всего она ненавидела себя — за то, что даже сейчас, умирая от боли, жаждала увидеть его.

— Пусть он придет, Господи, — билась сумасшедшая мысль. — Пусть только распахнется эта дверь, и появится он…

Она бы простила. Даже сейчас, даже здесь, даже сломленная — она бы простила его за всё, если бы дверь вдруг открылась. Если бы он стоял на пороге — взъерошенный, запыхавшийся, живой — если бы сказал хоть слово и смотрел на неё так, как умел смотреть только он. Простила и пошла бы за ним хоть на край света…

Но он не придёт. Он уже с другой. Он давно забыл. Он избавился от нее — именно