В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

— Фалах… — прошептала она, но голоса не было. Только воздух. Только холод. Только ветер. Она попыталась ползти к нему — но тело не слушалось. Сил не осталось. Ладони скользили по мокрой палубе, пальцы искали опору и не находили. Дождь заливал глаза.

— Фалах...

Тьма накатила мягко. Почти ласково. Как прибой. В полумраке видела, как воины бежали к своему повелителю.

— Фалах...

Последнее, что она увидела — его руку, лежащую на палубе ладонью вверх. Открытую. Пустую. Ту самую руку, которая полчаса назад держала её так крепко, как держат то, что боятся потерять. Потом не стало ничего. Только дождь — мелкий, злой, холодный — стучал по палубе, по двум неподвижным телам, по мокрому металлу, по всему этому чёрному и беспощадному миру.

Глава 11

Прошло два года…

Дворецкий едва заметно склонил голову, внимательно всматриваясь в незнакомца. Перед ним стоял мужчина, от которого веяло властью и сдержанной силой: высокий, безупречно ухоженный, смуглый, с аккуратной бородкой, очерчивающей волевой подбородок. Его осанка была гордой, почти царственной, дорогая ткань одежды мягко переливалась в приглушённом свете, а в воздухе уже витал тяжелый, густой восточный аромат.

— Что вам угодно, сэр?

— Я должен встретиться с Эмилией Адамсон.

— Вы записаны?

— Нет.

Секундная пауза.

— Проходите. Присаживайтесь. Я доложу госпоже.

Шаги дворецкого затихли в глубине дома. И наступила тишина — та, особая, звенящая тишина больших старых особняков, в которой слышно, как движется время. Сесть было невозможно. Невозможно было стоять спокойно, дышать ровно, думать о чём-то кроме неё. Он ходил по гостиной — от окна к камину, от камина к стене — и не видел ни картин, ни мебели, ни позолоченных рам. Он видел только то, что целую вечность преследовало его в горячке и в снах, в бреду и в редкие минуты ясного сознания. Её лицо.

Он проделал невозможное, чтобы выжить. Чтобы оказаться здесь. Не всё из этого он был готов вспоминать. Но каждый раз, когда силы заканчивались — он возвращался к ней. К одной мысли. Одному образу. Одному имени. Эмилия.

И вдруг — голос. Он остановился так резко, словно налетел на стену. Голос шёл откуда-то из глубины дома — тихий, близкий, невозможный. Голос, который он звал в бреду, месяцами находясь между жизнью и смертью. Голос, который узнал бы из миллионов воплей во вселенной. Голос как единственное доказательство того, что жить всё ещё есть ради чего.

— Фалах… солнце моё. Как же я тебя люблю.

Мир качнулся. Он обернулся — резко, всем телом. Никого. Пустая гостиная. Солнечный прямоугольник на паркете. Тишина.

— Не балуйся. Ты уже большой. Ты мой самый главный мужчина.

Затем заливистый детский смех — звонкий, беспечный, и быстрый топот маленьких ножек. Он шагнул навстречу голосу — медленно, как во сне, как будто боялся, что одно резкое движение разрушит всё, и тогда он снова останется один — в том аду, из которого так долго выбирался. И вдруг в дверном проеме появилась она.

Их взгляды встретились. Эмилия Адамсон умерла и воскресла в одно мгновение. Она не закричала сразу. Сначала просто остановилась. Замерла так, как замирают перед чем-то, что мозг отказывается принимать. Потом воздух вышел из лёгких — весь, разом, — и вместо него пришёл ужас. Не тот ужас, что несёт опасность. Тот, что несёт невозможное. Рука метнулась к груди.

«Нет...» — тихо, внутри, там, где ещё оставался последний островок разума.

«Нет... Это не он. Это не может быть он».

Доктор говорил. Доктор предупреждал: «Ты сведёшь себя с ума, Эмилия, если не перестанешь терзать себя призраками прошлого». Каждое смуглое лицо на улице. Каждый восточный акцент в толпе. Каждый раз ты умирала заново. Нет. Нет. Нет.

Ноги не держали. Она нашла рукой дверной косяк — вцепилась, как в единственное, что есть твёрдого в этом внезапно рухнувшем мире, — и начала оседать. Медленно. Бессильно. Не падая — угасая.

«Я бы отдала всё. Всё, что есть. Если бы только это был он. Если бы только это была правда. Но это неправда».

Воспоминания ударили без предупреждения — как всегда. Тот страшный день на палубе, залитой багровым золотом его крови. Его неподвижное тело, застывший взгляд в пустоту... она ползёт к нему… руки скользят… кричит — но крика не слышно, потому что всё вокруг уже тонет в темноте. Она тянется к нему. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Только дотронуться. Только почувствовать, что он дышит. Пока тьма не поглотила ее саму.

Пришла в себя лишь на следующий день, в пути, в открытом море. Слова капитана как приговор: «Оба мертвы». А потом — больше месяца в пути. Море. Чайки. Токсикоз. Тошнота. Страшная, изматывающая качка и боль от потери… такая, что хотелось только одного: чтобы это наконец кончилось. Всё. Совсем. Навсегда.

— Господи, — молила она каждую ночь, уткнувшись лицом в подушку, насквозь мокрую от слёз. — Господи, забери меня. Соедини меня с ним. Мне незачем здесь быть. Мне больно. Мне так больно. Забери.

А потом — крик. Тонкий, требовательный, живой. Крошечный свёрток в руках акушерки. Такой маленький. Такой тёплый. Смуглый. Чёрные волосики прилипли к горячему лбу. Губы поджаты — упрямо, сердито, — точь-в-точь как у него, когда он думал о чём-то важном.

— Фалах, — прошептала она тогда. Первое слово после недель молчания.

Это было всё, что у неё осталось. Весь смысл разрушенной жизни. Она заставляла себя есть — ради него. Заставляла себя вставать по утрам — ради него. Улыбалась — ради него, этой маленькой тёплой копии любимого, который рос с каждым днём и с каждым днём становился всё больше похож на отца, которого никогда не увидит. А ночью выла в подушку. В кровь кусала губы. Чтобы не разбудить.

Уже два года в этом кошмаре. Два года без него. И теперь я должна поверить в то, что это — он? Живой? Здесь? Нет. Нет. Это невозможно. Я схожу с ума. Наконец схожу — доктор предупреждал...

— Эми!

Голос разорвал её изнутри. Голос. Не похожий. Не приблизительный. Настоящий... Его голос — с той хрипотцой, что появлялась, когда он волновался, с легким восточным акцентом, который она знала наизусть, как знают наизусть колыбельную, которую пела мать.

— Аюни… девочка моя…

Он бежал к ней. Она видела это как сквозь воду — он пересекает гостиную, он рядом, он поднимает её с пола, — и не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только мотала