В тени эмира. Шрамы на песке 2 - Ирэн Блаватская

Он рассказал о том, что провел более полугода в Джидде. О доме известного доктора, ставшем для него и крепостью, и пыточной камерой. Фалах описывал бред, в котором он жил между небом и землей, где границы реальности стирались, оставляя лишь боль и обрывки воспоминаний. Доктор называл его спасение «чудом, противоречащим законам природы». Огромная потеря крови, травмы, несовместимые с жизнью. Каждый день мог оказаться последним. Но он жил. И возвращался. Медленно. Болезненно. Упрямо.

Как только смог держаться в седле, превозмогая протесты врача и обморочную слабость, Фалах вернулся домой, в Хафрак.

Эми слушала, и ее сердце сжималось от нежности и ужаса. Но когда рассказ о его исцелении был окончен, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Настал момент для главного вопроса, который выжигал ее изнутри с той самой минуты, когда она услышала приговор: ссылка в Аль-Шамию.

— Почему? — едва слышно выдохнула она, и в этом коротком слове было всё: горечь предательства и унижение. — Почему ты отправил меня туда?

Время не стерло из памяти воспоминания тех дней. Когда лежала без сна и не понимала, что произошло. Дорогу в Аль-Шамию — долгую, пыльную, унизительную. Каждый день, прожитый там, в этой золотой клетке для отвергнутых, среди женщин, которых мужчины вычеркнули из своих жизней, даже не потрудившись объяснить — почему.

— После той ночи, — продолжала она, и голос её стал чуть тише, но твёрже, — после всего, что было между нами. Ты тихо исчез. Не сказал ни слова. Я проснулась — а тебя не было рядом. А потом пришли и сказали мне, что я уезжаю. Что это приказ эмира. И все... — Она глубоко вдохнула. — Ты выбросил меня, Фалах. Как вещь. Ненужную вещь.

Она сделала короткую паузу. Пальцы её, сжимавшие край шали, побелели.

— Я винила себя. Думала, что поняла тебя неправильно. Что была слепой. Что приняла за любовь то, чего не было. Пусть тяжело — пусть. Я смирилась. Я научилась жить с этим. — Голос её дрогнул. — Но потом ты начал искать меня. Почему? Рисковал жизнью, чтобы вернуть ту, от которой так легко избавился. Почему? Там, на лодке, ты сказал, что это цена моей жизни. Обещал мне все объяснить. Я поверила тебе. Объясни мне, Фалах. Я хочу знать всё.

Мужчина замер. В его глазах отразилась мучительная борьба. Он подошел к окну, и его силуэт на фоне серого неба казался высеченным из камня.

— Аль-Ануд принесла мне ту записку, — начал он, и Эми увидела, как напряглись его плечи. — Полуобгоревшее письмо от Салеха к тебе. Это был его почерк. Я узнал его сразу.

— Я любил тебя, Эми, — сказал он вдруг негромко, без интонации, как констатацию факта. — Я любил тебя так, как не умею любить. Как не привык. Меня всю жизнь учили держать расстояние — от людей, от чувств, от всего, что может стать уязвимостью. Эмир не может позволить себе быть уязвимым. Это не слова — это правда, которую вбивают в тебя с детства, как гвоздь в дерево. И я жил так. До тебя.

Эми не шевелилась.

— Ты разрушила это. Я позволил тебе. Я хотел позволить. — После короткой паузы он продолжил: — И поэтому, когда я увидел эти обгоревшие клочки... то, что я чувствовал — это была не просто злость. Это была ярость человека, которого предал тот, кому он открылся. Понимаешь разницу? Предательство чужого — это одно. Предательство того, кого любишь, кому доверяешь — это совсем другое. Это рвёт изнутри. В ту секунду я перестал быть эмиром, воином, мужчиной. Я стал зверем. Ревность — это не просто чувство, Эми. Это яд, который вскипает в жилах и выжигает разум дотла.

Эми видела, как мгновенно напряглось его тело.

— Я смотрел тебе в глаза, — продолжал Фалах, и голос его стал чуть тише. — Я ждал, что ты разрушишь эти подозрения, докажешь свою невиновность. Ты всегда была прямой, Эми. Всегда — и это в тебе меня восхищало. Я ждал этой прямоты. Но ты растерялась, путалась, подбирая слова. А самое главное — ответное письмо Салеху. Это стало приговором. Подтверждением твоей измены. И я не собирался прощать.

Эми невольно сжала пальцы, вспоминая тот ад. Те дни, когда каждое слово Фалаха ранило, как нож, когда его холод был страшнее любой ярости. Девушка тихо выдохнула.

— Я была в растерянности, — проговорила почти шёпотом. — Я пыталась объяснить тебе, пыталась достучаться до тебя, но, может быть, не умела найти нужные слова. Я была в ужасе. Я не могла думать. Это все было как будто не со мной.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. Тогда — не захотел знать. В тот момент ревность ослепила меня, превратив в безумца. Я ненавидел тебя так же сильно, как любил, и хотел причинить тебе ту же боль, что чувствовал сам.

В комнате стало очень тихо.

— Я хотел выжечь тебя из своего сердца, — его голос дрогнул. — Но когда гнев немного утих, я стал думать как воин, а не как обманутый ревнивец. Откуда у Аль-Ануд это письмо? Откуда она могла знать, что ты ответишь на него? Знать, что тот, кто придет за ответом, будет ждать под твоими окнами? Почему именно сейчас? Эти вопросы не давали покоя. Он начал искать ответы. Сначала — чтобы подтвердить свою правоту. Потом — потому что слишком многое не сходилось.

Он начал расследование, которое превратилось в опасную игру. Перехваченный всадник в пустыне... Он убил себя, прежде чем его успели взять. Это был знак, что дело пахнет большой кровью. При нем письмо. Зашифрованное. Без имени отправителя и адресата, оно подтвердило его худшие опасения: во дворце плелся заговор. Речь шла уже не об измене, а о физическом устранении Эми. Кто-то жаждал ее крови.

— Вся моя злость — она не ушла. Она никуда не ушла. Все еще кипела во мне. Но страх за тебя оказался сильнее.

Эми почувствовала, как по спине пробежал холод. Фалах продолжал, описывая тот адский выбор, перед которым он стоял. Он не мог оставить её во дворце — убийца мог быть кем угодно: слугой, стражником, даже близким человеком. Окружить её охраной значило лишь загнать зверя в угол, заставив действовать быстрее. И именно тогда он принял решение, которое разрушило их обоих.

— Аль-Шамия была единственным местом, где я мог спрятать тебя от всех, — произнес он, обернувшись. — Но всё должно было выглядеть по-настоящему. Ты должна была верить в мое безразличие, в мою ненависть. Твое отчаяние было твоим щитом. Если бы