Вечная погибель - Тигест Гирма

Он боролся с собой, чтобы не спросить: «А ты? Что мне сделать, чтобы заполучить тебя?»

Ее грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к его груди, и он старался не думать, какая она мягкая даже через слои одежды. Зрачки Кидан расширились сильнее, чем он когда-либо видел, впуская как можно больше света, чтобы его рассмотреть. Она посмотрела на его губы и вопросительно подняла взгляд.

– Если я поцелую тебя, то не смогу остановиться, – признался он.

Кидан медленно улыбнулась – изгиб ее губ притягивал, как священный клинок. Сузеньос хотел быть им пронзенным и слизывать каждую подаренную каплю крови.

Боролся из последних сил.

Она хрипло дышала, разделяя с ним один воздух.

– Значит, не останавливайся.

Он сдался. Кидан понятия не имела, что сейчас произойдет, и Сузеньос попытался объяснить. Прижавшись лбом к ее лбу.

– Укус в язык… Освобождает воспоминания об удовольствии. Если я укушу твой язык, я не смогу остановиться.

Ее глаза расширились.

Ручей омывал их лодыжки, мирный пейзаж освещали слабые лучи солнца.

Поэтому он не поцеловал ее в День Коссии. Не потому, что не хотел почувствовать ее губы – он просто не мог.

Но она сказала лишь:

– Все равно поцелуй.

Последним усилием воли он вытащил языком серебряный гвоздь и выплюнул его, словно пулю. Серебро бросилось на поиски своих целей – Таджа и Инико, ведомое его кровью, его волей.

– Зачем ты… – начала она.

– Чтобы как следует тебя почувствовать. – Сузеньос прикоснулся губами к ее губам, и его тело заныло. – И чтобы они остановили нас, если я не смогу. Боже, надеюсь, они нас остановят.

Потом он поцеловал ее.

47

Сузеньос

Их губы одновременно приоткрылись и слились в тихом, нежном вздохе. Они застыли на краю пропасти мучительной страсти. Сузеньос хотел остаться там навсегда, растянуть момент до дрожи в каждой кости и мускуле. Они дышали тяжело, быстро, сбивчиво. Кидан застонала и начала сползать вниз, но он поддержал ее, обняв за талию. Бросился к ближайшему дереву и бережно прислонил Кидан к нему спиной.

– Пожалуйста.

Он не знал, кто это сказал. Это не имело значения. Их губы встретились, и они рухнули в пропасть, вместе. Ее руки зарывались в его волосы, обхватывали шею, крепко обнимали. Его сломал даже не поцелуй, а ощущение ее языка. С каждым его касанием Сузеньос погружался в безумные волны удовольствия. Должно быть, он издал какой-то звук – она повторила движение, головокружительный вихрь вокруг его левого клыка, потом правого.

Над ночной пустыней взорвались звезды, и он утонул в океане, и был потерян.

Отдался бесконечному, сводящему с ума голоду.

– Ты нужна мне, – порывисто прошептал он. – Я так долго боролся, но бесполезно. Ты нужна мне сегодня. Я…

Его клыки удлинились и пронзили ее язык прежде, чем он успел закончить. Кидан зашипела, и Сузеньос проглотил звук вместе с тонкой струйкой крови. Она увлажнила пересохшее горло и скатилась в желудок, словно золото, божественная жидкость.

Потом он погрузился в ее разум. Воспоминания о наслаждении.

На него обрушилось все, что когда-либо опьяняло ее пять чувств – прикосновение к его твердому животу под шелковой рубашкой, его прозвища, произнесенные страстным шепотом, интимные и греховные, острая боль от клыков, пронзающих кожу, полет его серебряных клинков, покрытых вражеской кровью, темные глаза, вспыхивающие золотым огнем.

Везде… он.

Повсюду в ее теле и разуме, в каждом миллиметре ее наслаждения.

Боже.

Кидан стонала вместе с ним, столь же потерянная. Он знал: она увидит в его мыслях себя и наконец поймет, как сильно он ее жаждет.

Его клыки зацепились за нить, источник еще более эйфоричной крови. Он освободил ее и с жадностью проглотил. И оказался в облаках, среди звезд. Они кружились в иной вселенной, и ничто не имело значения, кроме них, вместе.

Но слишком скоро что-то попыталось вернуть их на землю. Он сопротивлялся, игнорируя знакомые голоса – Таджа и Инико.

«Оставьте нас в покое», – прорычал он в круговороте мыслей.

Мощный рывок оторвал его от Кидан. Сбросил с небес. Инико и Тадж удерживали его за плечи. Сузеньос сопротивлялся, желая снова подняться.

– Йос! – закричал Тадж. В его глазах была паника. – Хватит!

На Сузеньоса обрушилась реальность.

Образ Кидан обрел очертания. Она прислонилась к дереву – губы в крови, и кровь стекает по подбородку, скапливаясь в ложбинке между грудей.

Глаза закрыты, а на истерзанных губах играет безумная улыбка. Прежде громкое биение сердца стихло до слабого пульса.

Ударило один раз.

Второй.

И вовсе исчезло.

Она соскользнула вниз.

– Кидан! – крикнул он, и паника смыла все следы удовольствия. Тадж удержал его.

Инико поймала ее и уложила на землю. Прижала ухо к груди Кидан и быстро выпрямилась. На ее лице застыла тревога.

– У нее остановилось сердце. Должно быть, ты перерезал одну из язычных артерий.

Тадж наконец отпустил, но Сузеньос не мог пошевелиться.

Нет…

Он пил всего несколько секунд. Это было ничто. Ничто. Но похоже, он ошибался. Она не могла потерять столько крови за несколько минут.

Лес наполнило громкое жужжание. Все казалось нереальным. Он снова потерялся в кошмаре.

Инико выпустила коготь и разрезала свитер Кидан. Рассекла гладкую коричневую кожу, обнажая грудину и сердце. Плоть разделялась легко, как масло под горячим ножом, и на Сузеньоса обрушилась правда, которую он пытался игнорировать.

Кидан – человек.

Неважно, как она ведет себя, насколько жестока и сильна – она в человеческом теле, слабейшем из всех.

И он выпил ее кровь.

– Боже, – прошептал он, опускаясь рядом. – Боже.

Только крепкая рука Таджа на плече не дала ему повалиться на землю. Он цеплялся за доверие к Инико, надеясь, что та вернет Кидан к жизни.

«Пожалуйста, верни ее».

Инико подняла над раной кулак и влила в тело собственную кровь. Она текла непрерывно, скользила по грудине и впитывалась в мышцы.

Они ждали.

Сузеньос привык к ее медленному, пульсирующему ритму. Мягкому ритму, который успокаивал беспорядочные мысли. Первые несколько недель ее жизни в Укслее эта непрошеная пульсация в голове проникала даже сквозь прижатые к ушам подушки. Он хотел, чтобы звук прекратился, хотел запустить ей в грудь пальцы и вырвать сердце.

За время их шаткого союза пульсация выровнялась до приемлемого ритма, и в день, когда он узнал, что она собирается покончить с собой, он не смог заснуть. Лежал, отсчитывая удары ее сердца – хрупкий звук должен был продолжаться, оповещая, что она жива и цела. С приступом тошноты он понял, что, возможно, больше не сможет спать, потому что не услышит его.

Сузеньос резко выдохнул, когда вампирская кровь оживила замершее сердце. Она медленно стянула обнаженную плоть, не оставив даже шрамов – кроме полученного в детстве.

Вот за