Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

молчу. Потому что не могу признаться ей, что побоялся отчаяния Вики. Побоялся её слёз, её криков, её боли. Я не хотел, чтобы она снова проживала тот ужас, который пережила, когда умирал её муж. Я не хотел быть тем, кто приносит ей эту весть

— Боже мой, ты и правда её любишь, — Алёнка переходит на шёпот, и она ошарашенно отступает на шаг, будто я ударил её

— Ну, это ещё не факт, — пытаюсь я ухмыльнуться, вернуть себе ту самую маску надменности и презрения, которая всегда была моей защитой. — Давай-ка ты свои романтические глупости оставишь при себе

Но Алёнка не слушает. Она раздувает ноздри на выдохе и вдруг заявляет:

— А может вам с мамой всё-таки пора разойтись?!

Борис стоит в сторонке, бледный и растерянный. Виталий Игоревич не обращает на нас внимания, только продолжает изучать какие-то цифры на экране, подперев щёку кулаком, и он в своей сосредоточеености немного сопит

— Подожди, — говорю я, недоуменно глядя на дочь, — то есть ты за то, чтобы мы с мамой развелись?

— Ну уж точно не за то, как вы жили и живёте! — её голос срывается на крик, и в этом крике я слышу не только гнев, но и отчаяние

— Хорошо мы жили! — я тоже повышаю голос. — Не выдумывай!

— Правда?! — Алёнка бросается ко мне, и я не успеваю среагировать, как она толкает меня в грудь.

Я ошарашенно отступаю к окну. Глаза моей дочери полны слёз, и она замахивается снова. Вновь бьёт меня в грудь, и этот удар отдаётся в рёбрах болью

— Так хорошо жили, что мне тошно вспоминать?! — она опять бьёт меня в грудь, и я не отстраняюсь, не перехватываю её руки. Я просто стою и смотрю на неё. — Пока нормальные семьи вместе отдыхали, смотрели фильмы, играли в настолки, ходили на прогулки, вместе катались в походы, вместе спали, когда была гроза… — она сглатывает, и я вижу, как её горло сжимается от сдерживаемого крика, — то мы… мы…. мы… — её голос ломается, и она шумно выдыхает, глядя на меня с яростью, которая смешивается с горем, — никаких домашних посиделок у нас с вами не было. Никогда. Мы никогда не сидели на диване в обнимку и не смотрели какую-нибудь комедию

— Я не люблю комедии, — отвечаю я растерянно, и мой голос звучит глупо и нелепо даже для меня самого

— Да хоть ужастик! — взвизгивает она. — Все наши отпуска совместные были пустыми. Мама отдельно с такими же как она у бассейна, ты в баре на других баб смотришь, а мы с Арсом с нянями тусовались!

— Прекрати истерику, — говорю я, но мой голос дрожит

Я должен взять себя в руки! Должен заткнуть Алёнку! она не имеет права говорить со мной в таком тоне!

— У меня не было нормального детства, — Алёнка прищуривается. — Я не знала, что такое нормальные мама и папа, и очень удивлялась, когда мои друзья рассказывали про своих родителей. Прикинь, маленькие дети просыпаются от кошмаров и бегут к родителям под одеяло! Представляешь, папа! А бывает так, что родители вместе успокаивают дочь или сына. Вместе обнимают его, говорят как любят его и друг друга…

Я отворачиваюсь к окну. Я смотрю на серое небо и чувствую, как воздух застревает в лёгких. Вдох. Выдох. Вдох

— А когда ребёнок болеет, то мама и папа рядом, — Алёнка всхлипывает, и она сглатывает, пытаясь успокоиться. — А у нас что было, папа? Ничего. Вы пустые, папа! — она замолкает на секунду, а затем её голос становится тихим, дрожащим, почти беспомощным: — а теперь я вижу другого отца. Оказывается… оказывается в нём что-то есть… Так, может, и у мамы тоже что-то есть, но не рядом с тобой? А?

Я хочу огрызнуться, хочу накричать на неё, сказать, что она ничего не понимает, что мы жили так, как должны были жить, но воздух застревает в горле, и я чувствую, как в груди начинает давить. Я закрываю лицо трясущейся рукой и слышу, как с губ срывается короткий, прерывистый выдох

— Блин, — подаёт голос Борис, — как у вас всё стрёмно

— Ещё как стрёмно! — Алёнка шмыгает в ответ, и она в гневе обращается к Борису. — Вот у тебя, похоже, всё иначе было, да?

— Всё по-другому, — тихо отвечает тот. — Я тот, кто бегал к родителям под одеяло по ночам. И тот, с кем смотрели тупые мультики и комедии. Мама готовила попкорн, папа свой особенный домашний лимонад…

— Бесишь! — Алёнка тихо цедит сквозь зубы, но в её голосе слышу не злость, а зависть и тоску

— Прости, — ещё тише говорит Борис

— Дайте я уже подпишу это согласие и пойду, — мрачно говорит моя дочь, и я чувствую, как меня отпускает напряжение, сменяясь тупой болью в груди

— Вот, пожалуйста, — голос Виталия Игоревича звучит спокойно и отстранённо.

Я слышу, как шуршит бумага, и медленно опускаю руку. Поворачиваюсь. Алёнка сидит у стола Виталия Игоревича, склонившись над листом, и её ручка быстро скользит по бумаге. Её короткая мальчишеская стрижка топорщится на затылке

Ей плечи дрожат, и она сжимает зубы, чтобы не разрыдаться. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой в этом стерильно-белом кабинете, среди гор бумаг. Её щёки красные от слёз, ресницы слиплись… Я никогда не видел её такой

— Так ты в принципе по жизни говнюк? — вдруг спрашивает Борис

— Не лезь не в своё дело…— клокочу я

Алёнка ставит размашистую подпись, откладывает ручку и поднимается. Она подходит ко мне, заглядывает мне в глаза и шепчет:

— Если бы ты тогда женился на Виктории, то… она бы просто не позволила быть семье такой, какой она была у нас. Да и ты бы сам был другим, похоже

Я чувствую, как глаза начинает жечь. Алёнка продолжает, её голос звучит тихо, но ровно:

— Поэтому… разойдитесь вы уже с мамой… Вы друг друга замораживаете. Даже у нашего деда с нашей бабкой и то была, оказывается, любовь.

Она отступает, разворачивается, и я хватаю её за запястье. Кожа у неё горячая, и я чувствую, как бьётся её пульс. Она оглядывается

— Чего тебе?

— Ты… пожалуйста… — хрипло говорю я, и