Смеющаяся Река - Людмила Семенова

— Нет, — тихо сказал Ян. Невольно он повторил прозвучавшее в памяти слово, но твердо знал, что это его ответ, а не вымышленного рыцаря. И стоявшая перед ним дева существовала на самом деле, и никуда он не мог деться от ее клыков и когтей, — человеческая оболочка была слаба и это сводило на нет всю силу души и колдовского дара.

— Что? — прошептала Сэйд. На миг растерянность вытеснила гнев, багрянец в глазах поблек и она разжала пальцы. Но Ян не успел вывернуться: в следующую секунду из ее глаз вырвался блик пламени, которым лесные духи иногда выжигали мертвые деревья и пугали вредителей. Пламя ослепило Яна, чуть опалило кожу и брови, и он ненадолго потерял ориентацию в пространстве. А едва опомнившись, понял, что морок отнял у него несколько реальных часов — за деревьями поднималось солнце, птичий свист возвещал о наступлении нового дня.

А на тропинке виднелись следы женских сапог, узкие, небольшие, но отчетливые. Они не могли принадлежать одной из лесных дев, которые всегда ходили босиком, да и аура, оставшаяся в воздухе, была не от них. Ян узнал флюиды родного дома, запах легкой цветочной воды, что всегда оставался на подушке, остывшего какао, которое жена никогда не допивала, а он по привычке на нее за это ворчал.

Но каким сладким он казался теперь!..

Значит, Снежана была здесь! Вернулась на рассвете от Тамары, не застала мужа дома и пошла его искать, руководствуясь не то женской интуицией, не то ведьминским нюхом. Но ведь в таком случае она видела, что он ни в чем не виноват! Если только лес, желая подыграть своему порождению, не подсунул ей совсем другую картинку…

Ян сжал зубы, из которых рвался поистине звериный стон, и бросился прочь по тропе. Застывший в негодовании силуэт девы-хранительницы вскоре растаял в воздухе без следа, и за его спиной остался только равнодушный лес.

Лохлин с тоской глядела в высокий белый потолок цеха, куда ее привезли. За стеной слышался стрекот швейных машин и еще каких-то инструментов — там создавали экипировку для охотников, используя как традиционные материалы, так и частицы магических артефактов. Девушка весьма поверхностно в этом разбиралась, считая своей сферой биологию, а еще органически не переносила работу в коллективе. Впрочем, рядом с ней находилось всего несколько человек, которые мастерили амулеты на основе крови, а лаборатория, где подбирались образцы, располагалась в этом же крыле.

Лишь один раз, по прибытии, Лохлин позволили ее осмотреть. На первый взгляд в ней не было никакого налета таинственности — ни дать ни взять обычный научно-исследовательский центр. Однако вместо морозильных камер здесь использовались кубы магического льда, инструменты очищались пламенем, а воздух в помещении дезинфицировался мощными энергетическими потоками, которые выглядели как полупрозрачные цветные нити. Кое-кто шепнул ей украдкой, что у каждого дежурного своя расцветка и динамика этих потоков.

В кубах хранились образцы крови — демонической и человечьей, с которыми Лохлин приходилось работать. Когда и каким путем они были получены, ей, разумеется, никто не сообщал, и лишь по колебаниям сохранившейся ауры можно было что-то предположить. В обязанности Лохлин входило замешивать концентраты и искать то самое идеальное соотношение, которое она обнаружила в крови домового. Но пока она не преуспела: демонические клетки выжигали все живое, что оставалось в людской крови благодаря магии. И девушка недоумевала, каким образом могла получиться такая игра природы? Неужели дело в том самом родстве, не обусловленном ее любимой наукой?

Помимо этого, Лохлин угнетала серость и будничность процесса, где колдуны и жрецы больше походили на задерганных клерков из ее далекого городского прошлого. Она невыносимо скучала не только по брату, но и по своим опытам, полным фантазии, винтажным нарядам, запаху выпечки, мармеладному домику и даже мрачному острову финского колдуна. В этом ей виделось настоящее таинство, о котором слагались сказки и легенды, а не в графиках, расписаниях и пустой болтовне, которой неизбежно сопровождалась работа в цеху.

И еще она тосковала по Илмару, в чем было особенно горько и стыдно себе признаться. В ней продолжали бороться давняя враждебность к духам и новое странное чувство, которое явно отличалось от простой физической тяги. За то короткое время, что они провели бок о бок, рыжий демон стал ей практически родным, он понимал ее лучше всякого из окружающих людей и почти ничего не ждал взамен. И зачем только она наговорила ему всю эту чушь? А потом сбежала с Гленном, оставив Илмара беспомощным! Жив ли он теперь вообще? И если да, то сможет ли ее простить?

Но ведь у них все равно не было будущего, Илмар неизбежно бросил бы ее при первых признаках человеческого старения! Или оставался бы рядом из домового участия и преданности, которые ей только претили. Так что, наверное, стоило первой нанести удар, не дожидаясь более изощренного и болезненного приема с его стороны…

В однообразных действиях и унылых мыслях протекали часы в ее новом пристанище, и порой Лохлин казалось, что она провела в нем много-много тяжких суток. Время для сна не приносило покоя, а только давало кратковременную физическую разрядку. Вдобавок то и дело ей являлся Илмар, и девушка просыпалась с жаром внизу живота, который лишь растравлял душевную боль.

Но однажды она увидела сон совсем иного рода. Полутемная детская комнатка, разбросанные вещи, придвинутый к двери стул и бледный темноглазый мальчик-подросток, который сидел на диване и судорожно сжимал худые, но твердые кулачки. Его волосы были подстрижены неаккуратно и наспех, сплошными лесенками, будто кто-то хаотично кромсал их большими пластами, — собственно, так и произошло недавно, когда он захотел отпустить прическу до плеч по примеру какого-то любимого рок-певца.

Девочка с растрепанной светлой косичкой забилась в угол, где стоял кукольный домик — большой, затейливый, но уже полупустой и изрядно потрепанный, совсем не похожий на жилье для принцессы. И оба прислушивались к взрослым голосам за дверью, мужскому и женскому. Люди пытались говорить потише, и сначала до детей доносились лишь обрывки:

«Подвал уже затопило. Вода подбирается к кухне…»

«Кто-то угнал наш катер…»

«Ничего удивительного в такое время! Хорошо, что никто в доме не проснулся и нам заодно не перерезали глотки»

Потом слова стали отчетливее, люди не просто горевали о потерянном катере, а ожесточенно спорили:

«Впрочем, какая теперь уже разница? Может, нас ждет участь пострашнее!»

«Нет, ничего еще не кончено, осталась лодка! Пусть старая и не слишком вместительная,