Смеющаяся Река - Людмила Семенова

стену затылком, когда лешачиха снова прижгла рану. От боли мужа у Сату перехватило дыхание, она зажмурилась и сжала плечи Юхани — здесь, в лесном укрытии на перекрестке миров, было допустимо показать свою слабость.

— Терпи, Хейкки, терпи, — тихо промолвила Линда. — Еще несколько лет такого исцеления — и ты, вероятно, сможешь ходить без трости. Разве тебе неохота у детей на свадьбе сплясать, вспомнить наши прежние гулянки?

Домовой с усилием кивнул и даже смог улыбнуться. Пот градом катился по его лицу, шее и груди, жилы на теле вздулись. Свет гнилушек растекался на теле зеленовато-серыми бликами, и даже в такой момент демон был прекрасен. Рана и маска боли подчеркивали его мужественность, взволнованную не только страданием, но и близостью красивой женщины, которая касалась его там, где давным-давно не касался никто, кроме супруги. Но эта женщина была Хозяйкой леса и могла по своему усмотрению трогать каждого, кто переступал черту ее владений, — как исцелить и обогреть, так и заморозить. Влиять на ее решения мог лишь Хозяин, но он сейчас безмятежно млел под руками домовихи и отдавал все остальное жене на откуп.

Сама Линда не чувствовала боли, но ей приходилось делиться с домовым своей энергией, и порой ее тело на глазах истончалось, будто было сплетено из сухих веток и сучьев. Наконец она отодвинула губку и прикоснулась пальцами к внутренней стороне бедра мужчины, затем погладила всей ладонью. Коди-Хенрикки вновь откинулся назад, но в его тяжелом дыхании все яснее чувствовалась приятная истома, а не страдание. Ее движения становились быстрыми и игривыми, мужская плоть наливалась кровью и энергией, а боль, пронизавшая воздух в избе как электрический ток, стала отпускать.

Линда поцеловала домового в лоб, и тут Юхани впервые напрягся, прищурил желтые глаза и приподнялся на локте. Сату спокойно и деловито придержала его за плечи:

— Только не мешай им, ради Укко! Я же не мешаю, хотя это, на минуточку, мой законный муж.

— Сату, ты не понимаешь разницу между мужской и женской ревностью, — заявил Юхани с тем молодым озорством, каким сопровождалась вся их многолетняя, да что там — вековая дружба. И то, что иногда они обменивались искрами интимных чувств, никак ей не повредило, как и обоим бракам.

— Зря ты женскую ревность недооцениваешь! — усмехнулась домовиха. — Хочешь знать, что на этот счет думает твоя суженая?

Сату провела ладонями по всей спине лешего, ее руки скользнули под простыню и уловили сладостное напряжение. Блаженно заворчав, Юхани повернулся на спину и подставил ей самые уязвимые места, словно ведомый инстинктивным доверием зверь. Домовиха принялась выписывать подушечками пальцев узоры на его груди, затем потянулась все ниже — к животу, где еще темнел след от ножевой раны. Она заживала гораздо быстрее, чем увечье ее собственного мужа, но постоянно болела в памяти и тревоге за будущее. И сейчас Юхани ясно прочел это в глазах Сату, невольно наполнившихся слезами.

— Сату, не надо, — отрывисто произнес он, но горестный вздох уже вырвался из груди женщины.

— Дурак! Ты в самом деле думаешь, что я буду не вправе о тебе плакать? — проговорила Сату и бережно поцеловала шрам. Единственная слезинка скатилась по его коже, и Юхани решительно привлек ее к себе. Поцелуй случился сам собой — не игривый, не показной, не дразнящий, но и не рожденный похотью. Переизбыток чувств был так же опасен для духов, как повышенное кровяное давление для людей, и их можно было только направить в иное русло. Наконец тугие узлы развязались, два энергетических потока духов-хозяев слились воедино — холод и мрак Другого Леса, огонь в печи и уютный древесный аромат людских жилищ. И всем, кто обитал на берегах Смеющейся Реки, на время стало легче дышать, а сны окрасились легкими и мирными цветами.

Придя в себя, все, кроме Линды, оделись, Сату поставила кофейник на огонь, а хозяйка хлопнула в ладоши и в избе зазвучала удивительная мелодия, в которой слилось множество звуков леса — от птичьего свиста до напевов бродячих музыкантов. За любимым напитком на рыбьей кожице духи повели разговор совсем иного рода, будто и не было горячих тел, игр и ласк.

— Так чего вы все-таки от нас хотите? — прищурилась Линда, пригубив кофе. — Как только я тебя увидела, Сату, мне стало ясно, что сегодня дело не в пристанище!

— Ты права, — вздохнула домовиха. — Это касается Снежаны и Яна… Мы с Хейкки чувствуем, что их брак в большой опасности — на нем то ли магическая тень, то ли чей-то злой умысел. И мне думается, что ребенок может его спасти.

При слове «ребенок» тень легла на бесстрастное лицо Линды, она чуть крепче сжала кружку и промолвила:

— И при чем здесь я и мой муж?

— Источник жизни может ее исцелить? — решительно спросила Сату. — Если он растет в лесу, где полно флюидов Северного старца и других владык мертвого мира, значит, умеет их побеждать! А на Снежане наверняка именно такая печать, потому у них с Яном и нет детей после дюжины лет брака! Иных причин ни один лекарь не нашел!

— Она сама хочет исцелиться?

— Наверняка, — заявила домовиха. — Тебе стоит объяснять, откуда я знаю?

— Нет нужды, — отозвалась Линда, перебирая пальцами соломинки на столе. — Но и тебе не стоит объяснять, Сату, что это крайняя мера! Энергия источника так сильна, что может иссушить нутро твоей Снежаны! При таком исходе она, вероятно, не выносит ребенка, а если и повезет — он родится слишком слабым и долго не протянет. Я уже несколько лет лечу твоего благоверного горстками иголок, потому что от большой дозы за раз его нога бы просто отсохла! А здесь так не получится, у людей бабий век короток!

— Я думаю, девочки, что все это необходимо сказать самой Снежане, — заметил Юхани, — и пусть она поступает на свой страх и риск. Это не тот случай, когда можно решать за людей, мы же все-таки низшие божества…

— А высшие, как всегда, не хотят вмешиваться, — вздохнул Коди-Хенрикки. — Что им какая-то бедная девочка, которую мы еле выкупили у Старца!

— Почему же нам есть до этого дело? — поинтересовалась лешачиха.

— Потому что мы увязли в этом по уши, и барахтаться уже поздно, — усмехнулся Юхани. — И не будет нам, Фиалка, покоя в Другом