Полуночные признания - Дж. Л. Кенна

— Что сказал мой папа?

— Ничего, чего я бы не знал.

— Да? — боль зарождается в груди, растекаясь по конечностям. — И что же?

— Что я огонь, Уинтер. Горячий и разрушительный. Если не выберешься, сожгу заживо.

Он повторил мои слова. Мои слова.

Гнев вспыхивает в жилах, ослепляя слезами. Я знала! Он не дает нам шанса, даже не попытается. У нас еще есть часы, а он уже сдался. Сердце кричит: «Трус!» – но слово не срывается. Я мысленно отстранена, оглядываю гостей, редеющих ближе к завершению свадьбы.

Я не сдамся без боя, Фокс.

— Если ты огонь, Алек, то я чертов бензин, — парирую его ответом с той ночи. — Давай попрощаемся и поднимемся наверх. Если это конец, хочу почувствовать тебя в последний раз.

Хочу проводить тебя моментами, что будут преследовать тебя.

Алек сужает глаза, сдерживая негодование.

— Я не говорил, что мы закончили, Уинтер.

— Этого и не нужно, — подношу губы к его уху, шепчу, как заклинание: — Отведи меня наверх и выеби из меня всю злость. Потому что сейчас я чертовки зла, а причина тому – ты.

Его рука сжимает мою талию, грудь прижимается к его, обжигая. Чувствую, как расширяется и сжимается его грудная клетка в неровном дыхании. Он не говорит ни слова, но ему и не нужно. Чувствую, как потребность во мне накрывает его, как цунами. Слышу и то, что он не договаривает.

Мы с Алеком всегда играли на грани яростного секса. Теперь я сама требую этого.

— Чего ты ждешь, Фокс? — шиплю ему в ухо.

Его пальцы впиваются в мое бедро.

— Блядь, Уинтер, — он глубоко дышит, задерживает воздух, сжимает челюсть и уводит меня с танцпола.

Моя семья уже уехала. Братьям рано на работу, а папа не хотел, чтобы они поздно ехали. Мы прощаемся с семьей Алека. Мидж и Ричард остаются в пляжном доме еще на ночь, чтобы не ехать в свой дом на холмах. Мидж крепко обнимает меня, приглашая заехать на бранч после выезда из отеля. Последний удар ножом между ребер.

Хейдена тоже нет. У него «светский вечер». Его слова, не мои. Само собой.

Обнимаю Дотти и Кита, которые, что неудивительно, всё еще танцуют, будто сейчас три часа ночи в клубе Лас-Вегаса.

Затем мы с Алеком прощаемся с Престоном и Сондрой. Мистер и миссис Белл. Они очаровательны. Она уткнулась лицом в его шею от усталости, а он кончиками пальцев водит по ее обнаженной руке и плечу.

Ревность сжигает изнутри, прокатываясь волнами, как после толчка землетрясения. Ее обожает новый муж, и она этого заслуживает, а я иду наверх, чтобы быть пригвожденной к каждой поверхности нашего люкса человеком, который с завтрашнего дня не захочет знать меня.

— Люблю тебя, детка, — шепчу Сондре на ухо.

— Люблю сильнее, — она крепче сжимает меня в объятиях и отпускает. — Мы тоже скоро поднимемся. Я так устала.

— Выспись, — говорю я.

— Завтра все завтракаем перед выездом, — она улыбается, сияя счастьем сквозь усталость. — Встретимся в лобби в девять? Выезд в десять.

Алек вплетает пальцы в мои, держит за руку.

— Будем, — говорит. — И я продлил наш выезд до полудня. Не спеши.

— Конечно, продлил, — улыбается Сондра. — Спасибо, Алек.

Он кивает, пожимает руку Престона той, что не занята мной.

— Поздравляю.

Престон хлопает его по плечу.

— Увидимся за завтраком. Люблю тебя, брат.

Я замираю, слыша, как Престон говорит Алеку «люблю». Уверена, Алек не ответит взаимностью. Он вообще кому-нибудь говорил это? Родителям – наверняка. Алек тепло улыбается, берет инициативу и ведет меня через «Зал Свечей» в лобби. Похоже, нет.

Дорога до люкса безмолвна, но заряжена трещащей энергией. Это вызывает воспоминания о том, как мы поднимались в люкс перед тем, как он впервые поглотил меня на кухонном острове после вечера в «Толстяке Билли». Только теперь мы не чужие.

Или чужие?

Напряжение между нами почти душит. Как только двери лифта разъезжаются, я делаю шаг вперед, чтобы сбежать от сжимающихся стен.

Прохожу лишь два шага, как сильная, властная рука Алека хватает меня за запястье, останавливая. Он притягивает к себе, его глаза мягки, но за ними – что-то темное.

Без слов он подхватывает меня под колени, другая рука обвивает спину, и он поднимает меня на руки.

Неожиданный смешок вырывается из горла – его внезапная беззаботность удивляет.

Алек грациозно управляется со мной и дверью, что вызывает раздражение в жилах. В лучшие дни я мучаюсь с этой чертовой карточкой. Неудивительно, что у Алека это получается без усилий с целым человеком на руках.

Он заносит меня через порог люкса, и я могу только смотреть на него. Запоминаю его целиком – на случай, если мы больше никогда не будем так близки.

Впитываю всего. Его густую щетину, покрывающую сильную квадратную челюсть. Идеальной формы мочки ушей. То, как его слегка отросшие волосы завиваются на концах над загорелой кожей. Широкие плечи. Твердые бицепсы, напряженные сейчас под моим весом.

Алек идеален. Визуально, по крайней мере.

Он бросает карточку на остров, где, я думала, поставит и меня, но он крепко держит и несет в спальню. Нашу спальню.

Думала, он положит меня на кровать, но нет. Он заходит в ванную и ставит меня рядом с душевой кабиной. Тянется, включает воду, регулирует температуру, затем начинает раздевать. Становится на одно колено, снимает мои туфли по очереди. Затем развязывает свои начищенные туфли, встает, снимает их.

Он сдвигает тонкие бретельки платья с плеч, позволяя ему упасть на пол, оставляя меня в белых кружевных стрингах.

Рычание из его горла зажигает огонь между ног, я тянусь к нему. Но он останавливает. Берет мои запястья мягко, опускает руки вдоль тела, затем снимает свою одежду. Лавандовый галстук – первым. Что-то в мужчине, ослабляющем галстук, когда его взгляд, дикий и жаркий, впивается в добычу – заставляет меня опуститься на колени. Но я лишь наблюдаю, как магнетизм всего, что он делает, усиливает пульсацию между ног.

Затем рубашка. Пуговицы расстегиваются одна за другой, открывая его твердую, как гранит, грудь, покрытую густыми темными волосами, затем пресс, тонкую полоску волос ниже пупка, ведущую к той части, что владела моим телом с первого проникновения.

Снова