Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Он кивает, улыбается и прикасается к моим губам мягким, почти невесомым поцелуем. Чистым, коротким, но полным до краев чувств.

Лерой принимает меня всю, даже ту часть, что сломанная и темная.

Я больше не одна.

Я наконец-то дома.

Упираюсь головой ему в плечо, позволяю глазам закрыться. То, что между нами, кажется настоящим. До дрожи в сердце настоящим. До боли в груди настоящим.

Но я не настолько наивна, чтобы ставить жизнь на слова, сказанные в пылу страсти. Мужчины говорят что угодно, лишь бы получить желаемое, пусть даже простое обожание. Они могут быть идеально заботливыми и любящими, пока вдруг не перестанут.

Но я могу надеяться.

Мечтать.

Разве нельзя?

ГЛАВА 49

ЛЕРОЙ

Целовать Серафину, все равно что пробовать самое изысканное вино. Она нежная и сладкая, но в ней есть острая грань тьмы, которая отзывается в моей изломанной душе. Она пьянит.

Трахать Серафину, тонуть в ее тугом жаре, вырывать из нее эти сладкие всхлипы — это как вернуться домой. Она идеальный баланс порочности и невинности, которого я никогда не встречал ни в ком, тем более в женщине такой красоты.

Я бессилен перед ней.

Отстраняюсь и заглядываю ей в глаза, они сияют чувством, зеркально отражающим мое. Будто она впервые по-настоящему видит меня, принимает чудовище, и я для нее единственный человек на свете.

Ее щеки горят, на них все еще кровь другого мужчины. Влажные пряди прилипли к лицу, к вискам, к шее, но она прекраснее, чем когда-либо.

Мое сердце раздувается от странной смеси нежности и собственнического инстинкта. Я не помню, чтобы с тех пор, как семья отвергла меня, чувствовал такую близость к кому бы то ни было. Серафина никогда не отпрянет, если я убью ради ее защиты; она будет поклоняться мне как богу. Это лишь доказывает, что она создана только для меня.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она улыбается, на лице чистое блаженство.

— Никогда не было лучше.

Прикасаюсь еще раз к ее распухшим губам, стону: — Ты принадлежишь мне. Телом, разумом и кровью.

— Навсегда? — шепчет она.

«Навсегда» никогда не звучало так сладко.

— Именно так.

Крепче сжимаю ее бедра, отхожу от стены и несу через комнату. Проходим мимо Рошаса: труп обмяк на стуле, все ниже пояса залито кровью, на бетоне густая лужа.

Краешек губ приподнимается в усмешке. Он изуродованное напоминание о том, что бывает с теми, кто посягает на мое.

Подбираю с прилавка сумку с чистой одеждой, включаю душ-спринклер.

— Это зачем? — спрашивает она, голос легкий, почти игривый.

— Чтобы смыть этот бардак. Засохшую кровь из пола не вывести.

Она хихикает.

— Ты больше переживаешь за пол, чем за своих мертвых покерных дружков.

Я открываю бронированную дверь, выхожу в коридор и жду, пока зажжется автоматический свет. Когда лампы вспыхивают, я встречаюсь с ее огромными голубыми глазами.

— В то утро, когда я проснулся и увидел их всех мертвыми, первая мысль была о тебе.

Ее губы приоткрываются, дыхание срывается.

— В каком смысле?

— Я подумал, что кто-то вломился, чтобы забрать тебя обратно. Одна мысль о том, что тебя могут отнять… привела меня в ярость.

Она замирает на несколько ударов сердца, потом дрожащими пальцами касается моей щеки.

— Ты уже тогда заботился обо мне?

— С того самого момента, как увидел тебя в темноте, — мой голос срывается.

Серафина тянется к моим губам, я встречаю ее на полпути; поцелуй как спасение и надежда. Я боялся, что жесткий, быстрый трах у стены ее сломает, а он только сблизил нас еще сильнее.

Мы родственные души, скрепленные кровью. Я хочу держать Серафину рядом вечно, потому что она дает моей жизни новый смысл. Рядом с ней я больше не изгой на обочине криминального мира, а человек, у которого есть цель.

Я несу ее в ванную, функциональная белая комната с огромной ванной-джакузи. Ставлю Серафину на бортик, бросаю сумку с одеждой на пол и открываю краны.

Она оглядывает плитку.

— Зачем в комнате для допросов ванна?

— Поставил ее, когда взял фирму под контроль. Иногда даже киллеру нужно немного отдохнуть и расслабиться между пытками закоренелых ублюдков.

Ее майка уже собралась вокруг талии после того, как я перерезал лямки, обнажив красивую, упругую грудь с розовыми сосками. Я провожу кончиками пальцев по ареолам, она вздрагивает.

— Ты чертовски красива, особенно когда вся в крови.

Она опускает взгляд на свою грудь и улыбается.

— Тебе нравятся брызги?

— Мне больше нравится плоть под ними, но кровь делает тебя похожей на мстящего ангела.

Опускаюсь перед ней на колени, снимаю кроссовки и носки, открывая маленькие изящные ступни. Целую каждый участок, потом тянусь выше и стягиваю леггинсы с бедер.

Кровь покрывает ее живот, бедра и даже светлый треугольник волос над киской. За спиной поднимается пар, окутывая ее легким ореолом. Может, я пьян адреналином и желанием, но она выглядит по-настоящему божественно.

Качаю головой.

— Какая же ты грязная ангелочек, вся в крови другого мужчины.

— Это не считается, когда кровь врагов, — ухмыляется она. — Смоешь?

— Я сделаю куда больше, чем просто смою, — рычу я.

Серафина следит, как я раздеваюсь, с таким голодом в глазах, что любой другой мужчина покраснел бы. Ее губы приоткрываются каждый раз, когда я снимаю очередную вещь, и член набухает до боли. Когда остаюсь только в боксерах, она уже тяжело дышит.

— Дай мне. — Она тянется к резинке, глаза горят синим пламенем.

Сердце колотится так, что отдается в члене, по позвоночнику бежит дрожь и оседает в яйцах. Она маленькая и безоружная, но я видел, что эта женщина способна сделать с мужским достоинством.

И вот тогда до меня доходит, что я только что трахнул бывшую Лолиту-убийцу, которая до сих пор не поборола навязчивое желание калечить и убивать. Она использует любое подручное оружие, чтобы кастрировать мужчину, включая зубы.

Пустить ее к этой части тела все равно что засунуть член в стальной капкан и молиться, чтобы не щелкнул.

Но я все равно позволяю.

Холодный пот выступает на коже, пока ее тонкие пальцы скользят по резинке боксеров. Когда она хватает ткань, поднимает на меня взгляд — огромные васильковые глаза.

Взгляд пылает раскаленным жаром, но я не могу понять: это хорошо или предвестие конца.

Мой член, этот тупой ублюдок,