Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

Он накрыл её губы своими, целуя нежно и страстно, и она глухо вскрикнула от очередной волны наслаждения. — Кьеран… — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её любовь. В ответ он прикусил её нижнюю губу, вызывая новую волну возбуждения. Подхватив её на руки, осторожно уложив на пол, он сделал несколько последних, быстрых и глубоких толчков, прежде чем волна удовольствия накрыла и его, заставляя выгнуться и застонать от блаженства.

Кьеран, тяжело дыша, рухнул рядом с Иветт. Их тела притягивались, словно два магнита. В полумраке собора они казались единым целым. Он провёл рукой по её волосам, отбрасывая их с лица, и прошептал — Я люблю тебя. Она нежно улыбнулась и перекатилась набок, прижимаясь к его сильному телу, укладывая голову ему на грудь. Кьеран обхватил её одной рукой, удерживая рядом. Они лежали в безмолвии, слыша лишь биение сердец. Иветт медленно провела кончиком пальца по его выступающей ключице, скользя выше к шее, к основанию подбородка. Он прикрыл глаза, поглаживая её ладонь, позволяя гладить его лицо. Эта нежность пронзала сердце, словно луч солнца.

В эти мгновения мир перестал существовать, остались только они. Он жадно вдыхал аромат её волос, смешанный с запахом лесных трав и кожи, стремясь запечатлеть его в памяти навечно. Ему хотелось остановить время, прежде чем их настигнет реальность.

Он почувствовал, как её дыхание стало ровным, и понял, что она уснула. Осторожно положив ладонь на её спину, он нежно прижал её сильнее к себе, защищая от всех бед. Он знал, что впереди их ждёт битва, но в этот миг был готов отдать всё, лишь бы она была в безопасности, лишь бы снова увидеть её улыбку и услышать её голос. Он будет бороться до конца ради неё, ради их общего будущего.

Глава 21. Слушай, всевышний инквизитор!

Сент-Эмерод, Альентар. Январь, 1999 год. Сталь играла на свету, бросая отблески на стены. Нигма крутила клинок в пальцах, не замечая, как её ладони разгорались всё ярче — словно стали двумя солнцами, едва сдерживающими всепоглощающее пламя. Нетерпение и тревога разрывали её на части, тревожили штиль силы внутри.

Ей хватило бы сил на тёмный столп энергии. На несколько. Она могла бы попытаться ещё раз уничтожить Иварта и его монстров, его армию, не оставив и следа — лишь росчерки пепла на выжженной земле, где никогда не вырастут цветы.

Сталь Ифритов в руке была тяжела — не весом, а ответственностью, будто вплавленной в эфес, в идеально ровные грани и рассекающее остриё. Эту сталь нужно заслужить, как говорил ей Кьеран.

Нигма не знала, почему Иварт не приказал забрать у неё оружие: кинжал нашёлся в ящике трюмо, словно забытый нож для писем. Она поджала под себя босые ноги, крепче сжимая рукоять и игнорируя подкатывающую к горлу тошноту — предчувствие беды.

Ей приходилось убивать. Хладнокровно или на горячке эмоций. Мысль об этом ужасала, заставляя внутренности стынуть, пока едкая желчь подкатывала к гортани, разливаясь тошнотворной горечью. Ей казалось, что собственный яд, приправленный страхом, разъест её всю, выльется из глазниц, сквозь плотно сомкнутые губы.

— Нужно всё закончить, — шептала она в сгущающихся сумерках: розовых и лиловых, почти кровавых, льющихся и растекающихся по земле вязким пятном. Или то воображение, помноженное на груз ответственности?

Нигма не была уверена, что её плечи выдержат, не переломятся, как она вся — сломается на первом и последнем шаге. Бойни, схватки, погони — на открытом поле войны легче ненавидеть, легче совершить то, что немыслимым казалось, невозможным.

Нигма должна быть сильной. Как Меланта. Как Конрад. Как Илина и Раук, как Анка и как Кьеран, защищающий Иветт. Она должна.

«Тогда почему ты до сих пор этого не сделала?»

Ярость прокатилась по всему телу Нигмы, вздымаясь в каждом позвонке, пульсируя в голове и обжигая лицо жаром. Она ненавидела Иварта за то, что его поступки не позволяли относиться к нему однозначно, выкрасить его образ одной чёрной краской и навсегда забыть его голос, ощущение крепкого предплечья под пальцами, его улыбки, уклончивые ответы и тревогу, таившуюся на дне его глаз.

Нигма долго не могла понять, что же царапало её изнутри с того момента, когда она впервые явилась к Иварту, — словно наваждение. Оказалось, это чувство терзало не её одну. Но это гнетущее беспокойство, отдающее гнилью, могло быть связано с Джоанной. Мало что другое имело значение для них обоих.

Она нащупала под покрывалом кинжал и сжала всё ещё тёплую рукоять. Ощущение было отвратительным.

«Скоро», — говорил ей Иварт. «Сегодня», — подумала Нигма.

Ложка дрожала в пальцах. Джоанна сжала их сильнее, но тремор всё равно был заметен. Съеденная каша встала поперёк горла, подкатывала обратно, и Джоанна боялась, что выплюнет весь этот завтрак, обед, ужин — всё слилось в одно, размывая границы между днями.

Она готова была удавить себя за эту слабость, изрезать на куски, но и это подобие мощи не сравнилось бы с той силой, что сорвалась с цепей на поле боя и взмыла в небо, порождённая скверной, похоронив под камнями причину войны, жажду власти и силы.

Круг должен был замкнуться, стерев в порошок кости и плоть. Они должны были стать прахом.

Ложка противно звякнула о чашку с кашей. Джоанна съела лишь половину. Она смотрела на позолоченный край, водила по нему большим пальцем, поджав губы.

Лучше бы она умерла там, под камнями.

— Я знаю, о чём ты думаешь.

Джоанна вздрогнула, позабыв о том, что в комнате, ставшей одновременно лазаретом и темницей, она не одна. Когда-то эти стены воспринимались иначе: сюда она возвращалась после занятий и падала на кровать, обессиленная, но с приятным чувством, что делала что-то полезное для Альентара, что стоила большего.

Ностальгия кольнула в груди, напоминая о временах, когда она не знала о тьме и чужих амбициях, когда жадно глотала впечатления, пока не узнала, что вода отравлена.

— О том, что тот, кто готовит мне эту кашу, очень меня не любит. — Поверь, она всегда была отвратительной.

Нигма сидела рядом, на притащенном из угла стуле, сложив на коленях руки. Сложно было смотреть на них и не вспоминать, как эти ловкие пальцы заплетали Джоанне волосы в витиеватую причёску, как порхали над её лицом, создавая нечто невообразимое, восхитительное. Так Джоанна думала, глядя на себя в зеркало в ту ночь, полную волшебства, желания и обмана.

Иногда она ловила себя на мысли: «а что, если?», и старательно гнала её прочь. Особенно в последние недели,