Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

Бендида! Неужели вы готовы отдать свои жизни за наш мир? — воскликнул Арвен, и голос его дрожал от ужаса. Ему казалось, что это какая-то страшная шутка, но по лицам других членов Ордена он понял, что это правда.

— Да, Легион уже принял это решение.

— А если бы Иветт отказалась отдать свою силу? — Она бы согласилась, — ровным голосом произнёс Эваль, бог времени, не отрывая взгляда от своих изящных пальцев. Он сидел рядом с Бендидой, погружённый в свои мысли, словно видел все возможные варианты развития событий.

Нигма, наблюдая за происходящим, устало потёрла переносицу. — Что будет с Ивартом, когда вы его найдёте? — спросила она, нарушив тягостное молчание.

— Эшафот? — Эваль наконец поднял взгляд, и в его глазах отразилось нечто мрачное и неизбежное. В его ответе одновременно звучали вопрос и утверждение, и Нигма не могла понять, что он имеет в виду.

— Вы должны понять, — обратилась Бендида ко всем присутствующим, и её голос зазвучал твёрдо, как сталь. — Выбора у нас нет. Мы не можем допустить, чтобы Первозданный Хаос вырвался в наш мир. И без того достаточно вреда уже нанесла его часть, сея раздор и смуту.

— Завтра вечером мы откроем пространственный портал, чтобы перенести жителей, — продолжила Морша, и её голос звучал чётко и уверенно. — Ифриты и другие члены Ордена доберутся сами. Портал будет открыт лишь на час. Мы же останемся здесь и закончим эту главу, навсегда запечатывая Первозданный Хаос. Альентар станет его могилой.

* * *

Казалось, каждая тень следила за ней, зная об ужасном преступлении, что зрело в её душе. Нигма сжала челюсти — отступать не собиралась. Единственной помехой могли стать лишь пустые покои и ощущение себя полной дурой, неведомо с чего решившей, что Иварт непременно будет здесь именно в эту ночь.

Проводив Тасю до кухонь, в этот час опустевших, Нигма обернулась у дверей и улыбнулась — Дальше я сама. Вернусь тоже сама, — и, увидев, как служанка насторожилась, добавила, поморщившись: — Я не сбегу, Тася. Ведь она сама звала Нигму своей правительницей. Значит, должна поступать по-королевски, не допуская оправданий и тошнотворного лепета. Больше нет.

Тася опустила глаза и, пожелав спокойной ночи, спешно ушла, пару раз обернувшись, к раздражению Нигмы. Пусть думает, что ведьма растеряла весь свой норов. Пусть что хочет домысливает и, наверняка, перемывает ей косточки с другими слугами.

Она не стала терзаться сомнениями. Не сейчас, когда вновь скользила в просторные залы, шагая по галереям, увенчанным зеркалами. Не тенью она кралась, не вор, чтобы таиться на ковровых дорожках, кажущихся почти чёрными, под стать хозяину этих стен. Пусть сердце стучало предательски громко, пусть ладони потели, сжимая края рукавов.

Иварт не сменил мрак своих комнат на величественные покои в поместье Тёмных Топей, наверняка усыпанные золотом, драгоценными камнями и дорогими тканями, слишком вычурными и кричащими. Нигма не хотела анализировать эту мысль, искать в ней чужие привычки, человечность, закольцованную именем — и лёгкой улыбкой, с которой Иварт его произносил.

Смотреть на него в этот момент без боли было невозможно. Воспоминание об агонии пронизывало до кончиков пальцев.

Она стояла перед дверьми из чёрного дерева, не охраняемыми хаоситами. Не ему бояться покушений. Когда-то давно он сказал, что уже не обращает внимания на неуклюжие попытки убийства. Тогда это казалось шуткой. Но не теперь. Сколько таких кралось в ночи, чтобы застать его врасплох? Сколько травило пищу, стреляло из арбалетов, стремилось перерезать глотку?

Нигма должна поставить точку, захлопнуть книгу, завершить историю.

Пальцы едва коснулись вырезанного знака лунного затмения. В тишине слышалось тиканье часов, отсчитывающих драгоценные минуты, ускользающих, пока она медлила. Она задержала дыхание.

— Можешь не прятаться, — сиплый голос разорвал тишину комнаты. — Я знаю, что ты здесь.

Слова казались обращёнными в пустоту, однако тени, густо скопившиеся в углу, дрогнули, и из их мрачной глубины выступила тёмная фигура. Она замерла в шаге от узкой полоски света, отбрасываемой свечой, одиноко горевшей на столе. Мужчина, лежащий в кровати, усмехнулся, зная, что ночная гостья почтит его своим визитом именно сегодня.

В ответ на его усмешку фигура откинула капюшон, обнажив худое, вытянутое лицо, обрамлённое прядями чёрно-серебристых волос.

— Значит, Орден всё же прислал тебя, — проговорил мужчина, не выдержав пристального, изучающего взгляда гостьи и отворачиваясь к окну. — Надо было догадаться, что именно тебя они выберут… Что ж, похоже, у богов всё-таки есть чувство юмора, хоть все и твердят обратное. — С его губ сорвался нервный смешок. — Сто двадцать лет службы этому поганому миру…

Убийца молча наблюдала за ним, не выдавая ни единой эмоции.

Мужчина глубоко вздохнул, вперив взгляд в свои собственные тонкие, длинные пальцы. Совсем недавно эти руки могли вызывать бури и подчинять стихии. В них зарождалась великая сила, способная по его воле сжигать целые деревни дотла. Теперь же магия медленно, но неуклонно затухала, покидая его тело, словно иссякающий родник.

— Я совершал страшные вещи, Нигмаруэтт… — и, заметив едва уловимое движение в лице гостьи, услышавшей своё имя, он криво усмехнулся. — Ты, небось, уже и забыла, как тебя зовут. Такое бывает, когда долго работаешь на Хаос. Многие вещи стираются из памяти… Но я помню, как нашёл тебя: голодную, исхудалую девочку, бродящую среди пепелищ одной из сожжённых деревень. Мы сжигали их одну за другой, не разбирая, где мёртвые, а где живые… Ты должна была разделить участь остальных, обратившись в горстку праха, но я сжалился. Не знаю, почему. Я выходил тебя, пригрел у своего огня, а затем забрал с собой, возвысил, наделил силой. И, как вижу, весьма грамотно распорядился подобным вложением, — резко закашлявшись, мужчина потянулся к стоящей на столике чаше с вином и, жадно осушив её до дна, вытер тыльной стороной ладони влажные губы. — Я творил зло, это правда. Но тогда я искренне верил, что делаю это во благо. Мои руки были по локоть в крови, но я старался не обращать на это внимания, пока был молод. Я твердил себе: всё это ради семьи, ради величия нашей семьи… Таков, наверное, замысел природы, ведь злость разъедает нас изнутри. И теперь я вижу, что не оставил после себя ничего, кроме пепла, страданий и ненависти… — он повернулся к молчащей ведьме. — Ты была единственным по-настоящему добрым поступком в моей жизни. И посмотри, чем это обернулось.

Иварт снова содрогнулся в приступе удушающего кашля, и Нигма, не колеблясь, подошла к ночному столику. Наполнила чашу вином и молча подала её дрожащей рукой Иварта. Тот выпил содержимое одним долгим, жадным глотком, словно пытаясь утолить не только жажду, но