Вернуть свое - Мария Зайцева

— Телефон на беззвучном.

Мы молчим, смотрим друг на друга.

Я, еще толком не понимая, сплю или нет, впервые, наверно, за все это время, смотрю на Симонова прямо. Не пытаясь спрятаться, отвернуться, уйти от его взгляда.

И он тоже.

У него прибавилось морщинок у глаз. Более четкий стал прищур, более жесткий даже. И седина…

Бледность.

Тени под глазами.

Когда он спал в последний раз?

— Все хорошо? — спрашиваю я, неожиданно даже для самой себя.

— Да, — кивает он медленно, потом аккуратно садится рядом на качели.

Мне горячо от его присутствия. Такого близкого.

Боже…

Я уже и забыла, каково это, когда он рядом. Горячий, тяжелый, жесткий…

— Как он? — кивает Андрей на сына.

— Хорошо, — отвечаю я, — животик только беспокоит.

— Врача? — хмурится Симонов, но я поспешно мотаю головой.

— Нет, все нормально. Это… период такой…

— Да… — Андрей задумчиво морщится, — когда Сандр был маленький… Тоже было такое… А вот с Савой не помню… Он был с нянькой. А я…

Тут он замолкает, отворачивается.

Кулаки сжимает и разжимает.

— Настя… — я понимаю, что сейчас услышу что-то, на что мне надо будет отвечать. Реагировать. И думаю, хочу ли я этого… Хочу. — Настя… Ты… Прости меня. Я много чего обдумал за это время. Я понимаю, что… Сложно все. И тебе было сложно. И я… Не особенно тебя слышал. И вообще… Черт… — Он откидывается на спинку сиденья качелей, запрокидывает голову, щурясь на далекий блеск воды, — вся жизнь, словно в мороке. Я тут недавно пытался вспомнить маленького Савку… И Сандра… И не смог, представляешь? Нет, как выглядели, помню, но… Что делали, какие слова говорили, что любили… Ничего. Пустота! Зато помню привычки тех, кто уже под землей! Это же жутко! Страшно. Мне страшно именно от этого стало! Что моя жизнь… Она вся пустая. Она обретала объем, только когда ты в ней была. Понимаешь? А я, дурак, этого не понимал… Все рвался куда-то, все летел… И вот, прилетел…

— Ты думал о семье, — говорю я, пораженная той болью, что звучит в его голосе.

— Да, — кивает он, — вопрос только в том, что именно я думал. И правильно ли я думал. Сейчас… Настя, я не хочу повторять своих ошибок. Я не хочу терять минуты его жизни для себя. Не хочу их разменивать на… всякую хрень. Я хочу жить и видеть каждый день его, Сандра, Саву, Сашку. Тебя, Настя. Тебя хочу каждый день видеть. Я не заслужил. Но я хочу. А ты? Хочешь?

Он смотрит на меня, и в глазах его — боль вперемешку с ожиданием.

Это сводит с ума.

Симонов — потрясающий гад.

Он сводит с ума в любом состоянии: и когда злой, и когда яростный, и, тем более, когда вот такой: обнаженный.

Я не могу сказать ничего. Машинально укачиваю Андрюшку.

И, наверно, слезы опять текут, потому что Симонов принимается их вытирать. И бормочет расстроенно:

— Ну вот… Опять плачешь… Я поклялся, что ты не будешь из-за меня плакать… А ты плачешь… Прости меня! Я просто не выдержал. Я не хотел этого говорить, я вообще просто шел, чтоб сказать, что я весь бизнес в белую вывел. У меня больше никаких дел ни с кем нет. Теперь прибыль будет меньше, но зато никакого больше треша. Не осталось никого, кто может угрожать… Больше никого, Настя. Никогда. Не бойся. А увидел тебя, спящую, с Андрюшкой… И не сдержался… Прости. Я не собираюсь… Принуждать. Давить. Я просто… Позволь рядом быть. Рядом. Чтоб ничего из вашей жизни не упустить больше… Настя…

Он еще что-то хочет сказать, но я не позволяю.

Подаюсь вперед и целую его. Мои губы мокрые от слез, соленые.

А его вкус, такой знакомый, такой до боли родной, сводит с ума.

Я целую своего единственного мужчину в этом мире, в этой жизни… И в следующих, я надеюсь, тоже.

Я ему верю.

Опять.

Я ему бесконечно буду верить, несмотря ни на что.

Потому что иначе быть не может.

Когда любишь.

Эпилог второй. Симонов. Вернуть свое

— Нет, Сурен, лучше ты приезжай.

— Да я занят сейчас… — голос моего старого приятеля, а теперь еще и свата, если я правильно называю эту степень родства, звучит недовольно, — на заводе пиздец…

— Какой еще? — я разговариваю и посматриваю на своих, мирно сидящих у большого кухонного стола.

Сыновья, все трое. И моя женщина.

Эта картина у меня в памяти отпечатывается. Навсегда. Как и многие другие, которыми теперь переполнена моя жизнь. Моя настоящая жизнь.

Я много упустил, очень много, и этого не вернуть. Мысль об этом — отдельная тема для раздражения. Учитывая, что исправить ничего нельзя в прошлом.

Но я умею делать выводы.

И работать над ошибками. Научился.

— Эй, куда! — Сандр, на коленях которого сидит Андрюшка, пытается отобрать у него стакан с водой. Боится, что разобьет, порежется.

Сава улыбается и ставит на стол блюдо с рыбой. Это Настя запекала. Собственно, на рыбу они и приехали. Ну, и с нами повидаться.

Суббота же.

Традицию встречаться всей семьей по субботам тоже Настя завела. Она у нас, собственно, когда-то была уже. Когда мы жили вместе, в те первые счастливые пять лет. Каждую субботу Настя что-то интересное и вкусное готовила, и мальчишки кайфовали за большим столом.

И вот теперь все повторяется. Только народу больше значительно.

Не хватает невесток, но они тоже приехали. Просто в доме где-то. Лина Сашку спать укладывает, ему пора, да и ей полежать не помешает, живот уже на нос лезет, особо не попрыгаешь. Олька навещает наш питомник, потому что их Волчок оказался сучкой. И буквально два дня назад ощенился четырьмя мелкими лохматыми писклями. Причем, масть вообще непонятная, дикая смесь волка с алабаем, похоже. Очень уж крупные щенята. А Олька — друг всех животных, вот и побежала в первую очередь туда.

Но ничего, скоро все соберутся за