Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

хорошо, что вы снова дома.

Мирель остановилась.

Слова были искренними.

Марта действительно рада.

— Спасибо.

— Господин велел приготовить всё, как раньше. Ваша ванна уже нагрета, а на кухне весь день суета. Я говорила молодым, что госпожа любит яблоки с корицей, но повар уверяет, заказан грушевый пирог.

Мирель почувствовала, как горло сжалось.

— Вы помните?

Марта удивилась. — Конечно. Вы в первый год брака сами пекли, когда денег ещё не было.

Вот кто помнил.

Не муж.

Служанка.

Мирель улыбнулась.

— Передайте повару: яблочный.

Марта просияла. — Сейчас.

Через несколько минут по дому наверняка разнесётся распоряжение.

Хозяйка вернулась.

Хочет яблочный пирог.

Ничего не изменилось.

И всё изменилось.

В спальне Лина сидела возле ковчега с видом человека, готового ударить любого первым попавшимся подсвечником.

— Никто не входил.

— Хорошо.

— Ворота?

Мирель покачала головой.

Лина выругалась.

— Рейвен знает, где вы?

— Что я приехала — да.

— Что вас не выпускают?

— Нет.

Горничная сразу встала. — Я передам.

— Как?

Лина посмотрела с выражением оскорблённого достоинства. — Я двенадцать лет работаю в этом доме. Вы думаете, не умею вынести записку мимо капитана Деррона?

Мирель почти рассмеялась.

— Нет. Думаю, умеешь.

— Писать?

Она задумалась.

Первым желанием было да.

Пусть Рейвен знает.

Пусть приедет.

Пусть сделает что-нибудь.

Потом Мирель остановилась.

Она не хотела, чтобы новая глава началась с того, что мужчина приходит спасать её из рук другого.

Но скрывать тоже бессмысленно.

— Напиши, что я остаюсь здесь не по своей воле. Что физической опасности нет. И пусть ничего не делает без моего сообщения.

Лина нахмурилась. — Он послушает?

Мирель подумала о Рейвене. — Не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Это заразно.

Горничная улыбнулась и ушла.

Мирель осталась одна.

Несколько минут она просто стояла посреди спальни.

Комната была тёплой.

В камине горел огонь.

В шкафу одежда.

За дверью слуги.

На столе её сердце.

Никаких цепей.

Никаких решёток.

Если Мирель попросит ванну, её приготовят.

Захочет книгу — принесут.

Захочет музыку — откроют зал.

Захочет прогуляться — сад весь её.

Только за ворота нельзя.

Она подошла к окну.

С этой высоты стена казалась совсем невысокой.

Можно было бы попытаться сбежать ночью.

Найти старую хозяйственную калитку.

Подкупить слугу.

Переодеться.

Мысль пришла почти сразу.

И Мирель неожиданно поняла, что не хочет.

Не потому, что согласна.

Потому что устала доказывать право уйти побегом.

Она не должна красть себя каждый раз.

Один раз уже пришлось украсть сердце.

Этого достаточно.

К ужину дом окончательно вернулся в прошлое.

Её место справа от Адриана снова было накрыто. Подставка для пророческого кристалла исчезла. Эстель не пришла. На столе стояли блюда, которые повар считал любимыми Мирель, и яблочный пирог всё-таки успели приготовить.

Адриан вошёл позже.

Увидел пирог.

— Я заказывал грушевый.

— Я изменила.

Он посмотрел на неё.

— Ты не любила яблочный.

Мирель отрезала маленький кусок.

— Видимо, мы оба кое-что узнаём.

Он сел.

Слуги начали подавать еду.

Всё было почти как раньше.

Даже слишком.

Мирель поймала себя на том, что тело помнит этот ритм. Как передать соль Адриану прежде, чем попросит. Как отодвинуть корзину с хлебом, чтобы ему было удобнее поставить бумаги. Как заметить, что он не ест, когда думает, и автоматически сказать: «Остынет».

Она едва не сказала.

Остановилась.

Адриан заметил.

— Что?

— Ничего.

— Ты хотела что-то сказать.

— Хотела напомнить, чтобы ел.

Он посмотрел на тарелку.

Потом неожиданно улыбнулся.

Мирель почувствовала старую боль.

Вот насколько легко вернуться.

Один стол.

Знакомый свет.

Человек напротив.

Двадцать лет привычки никуда не делись.

Адриан отрезал кусок рыбы. — Я скучал по этому.

— По чему?

— По ужину с тобой.

Мирель опустила взгляд.

— Я тоже, наверное.

Он замер.

Она подняла глаза. — Не надо делать из этого больше.

— Я ничего.

— Делаешь.

Адриан улыбнулся чуть печально. — Хорошо.

Они ели дальше.

Некоторое время даже говорили о простом. О Лианне, которая потребовала вернуть лошадей. О Терезе, написавшей, что хочет узнать больше. Адриан напрягся при её имени.

— Ты собираешь остальных.

— Нет.

— Лианна собирает.

— Она пишет тем, кого знает.

— Это может разрушить весь родовой уклад.

— Возможно.

— И тебя это не пугает?

Мирель задумалась. — Пугает.

— Но всё равно.

— Да.

Он покачал головой. — Раньше ты не была настолько…

— Какой?

Адриан замолчал.

Мирель улыбнулась. — Неудобной?

Он поморщился.

— Не хотел.

— Зато подходит.

Несколько секунд оба молчали.

Потом Адриан неожиданно рассмеялся.

Тихо.

Без радости, но по-настоящему.

Мирель тоже.

И это оказалось одним из самых опасных моментов дня.

Потому что они всё ещё могли смеяться вместе.

Вот где мягкая клетка становилась почти невыносимой.

Если бы он кричал, угрожал, бил, было бы легко.

Но Адриан сидел напротив, помнил большую часть её жизни, мог смеяться над тем же, знал, как она пьёт чай, действительно был готов изгнать любовницу и отказаться от наследника.

И не открывал ворота.

После ужина он предложил пройти в музыкальную комнату.

Мирель едва не отказалась, но потом согласилась. Почему нет? Если он хочет вернуть прошлое, пусть она посмотрит на него полностью.

Пианино было настроено.

Конечно.

На крышке лежали её старые ноты.

Мирель провела пальцами по бумаге.

— Кто нашёл?

— Я.

— Где?

— В нижнем шкафу. Ты перестала играть, и Лина убрала.

Он помнил.

Опять.

— Сыграешь?

Мирель села.

Когда-то Адриан часто работал в этой комнате, пока она играла. Сидел в кресле, читал, иногда поднимал голову на знакомом месте. Потом она перестала играть. Он почти не спрашивал почему.

Теперь кресло снова стояло там.

Адриан сел.

Мирель открыла ноты.

Начала.

Первые несколько тактов дались тяжело. Потом руки вспомнили.

Музыка заполнила комнату.

И Мирель на несколько минут позволила себе не думать.

Просто играть.

Адриан слушал.

Когда закончила, долго молчал.

— Я забыл, как это звучит, — сказал он.

— Я тоже.

— Почему ты перестала?

Мирель посмотрела на него.

Он сам понял.

— Не знаю, — добавила она.

— Сердце?

— Может быть. Может, просто жизнь.

— Я мог спросить.

— Да.

Адриан опустил взгляд.

— Я многое мог.

Мирель почувствовала жалость.

Очень мягкую.

Почти прежнюю.

И снова пришлось напомнить себе: жалость не открывает ворота.

— Я могу спросить сейчас, — сказал он.

— Что?

— Чего ты хочешь.

Она улыбнулась.

— Открытые ворота.

Адриан закрыл глаза.

— Кроме этого.

— Вот поэтому всё остальное неважно.

Он встал.

— Ты специально сводишь любой разговор к одному.

— Потому что оно одно определяет всё остальное.

— Нет.

— Да. Пока я не могу уйти, любой чай, музыка, комната и пирог — часть того, чем ты пытаешься убедить меня остаться.

— Я пытаюсь напомнить, что здесь тебе было хорошо.

— Было.

Адриан замер.

Мирель продолжила: — Мне действительно было здесь хорошо. Не всё двадцать лет были ложью. Я любила