Фальшивая жена - Алекс Вон

Я не слышала.

Или не хотела слышать.

Мир начал расплываться.

Свет стал слишком ярким.

Ноги вдруг перестали держать.

И в следующее мгновение всё исчезло.

Я просто упала на дорогу.

И больше ничего не чувствовала.

Глава 70

Я стояла на кухне элитного ресторана в идеально выглаженной форме, с собранными в тугой пучок волосами и сосредоточенным взглядом. Здесь не было места дрожащим рукам, пустым мыслям или слабости. Здесь ценили только точность, скорость и безупречность.

Я взяла нож, проверила остроту лезвия и одним плавным движением нарезала овощи одинаковыми, тонкими, почти прозрачными ломтиками. Ни одного лишнего звука. Ни одного лишнего движения.

— Лилиан, соус, — коротко бросил су-шеф.

Я не ответила. Только кивнула.

Соус уже ждал меня на плите. Я убавила огонь, добавила сливочное масло, аккуратно ввела в основу специи, затем, не отрывая взгляда от текстуры, начала размешивать венчиком. Смесь становилась шелковистой, густой, идеальной. Я пробовала её один раз, едва касаясь ложкой — и сразу поняла, чего не хватает. Щепотка соли. Ещё капля лимонного сока. И вкус стал безупречным.

На соседней конфорке томилось филе в сливочно-травяном соусе. Я перевернула его ровно в тот момент, когда это было нужно, не раньше и не позже. Корочка получилась золотистой, мясо — сочным.

— Идеально, — тихо сказал шеф, проходя мимо.

Я не подняла головы. Только продолжила работать.

В этот момент для меня существовали лишь тепло плиты, блеск стали и ровный ход часов. И в этой отточенной, почти безжизненной точности было что-то успокаивающее. Здесь никто не спрашивал о прошлом. Никто не произносил вслух чужие имена. Здесь нужно было просто делать свою работу — и делать её идеально.

Я аккуратно разложила гарнир, добавила пару капель соуса, положила сверху тонкую веточку зелени. Затем оценила композицию взглядом.

Безупречно.

И только на долю секунды, когда кухня вновь наполнилась звоном посуды и быстрыми приказами, мне показалось, что где-то глубоко внутри всё ещё живёт та девочка из леса. Но теперь она молчала. А вместо неё работали руки. Спокойно. Профессионально.

К концу дня кухня наконец начала стихать.

Шум стал реже, голоса — тише, а воздух, ещё недавно наполненный жаром плиты, густыми ароматами соусов и звоном посуды, постепенно остывал. Я стояла у стола, заканчивая последние движения так же спокойно и точно, как и начинала утром: убирала рабочую поверхность, проверяла порядок, отмывала следы напряжённого вечера. Когда шеф коротко кивнул в знак того, что смена закончена, я не почувствовала ни радости, ни облегчения — только усталость. В раздевалке было тихо.

Я сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок и расстегнула пуговицы на форме. Движения были размеренными, почти механическими. В зеркале на меня смотрела собранная, строгая женщина с ровной осанкой и усталым взглядом. Лицо оставалось спокойным, но в глазах жила та самая тишина, которую невозможно было смыть водой или спрятать под одеждой.

Я переоделась медленно, без спешки.

Когда я открыла дверь и вышла из здания, меня сразу встретил свежий вечерний воздух. Он ударил в лицо прохладой, резкой и ясной после жаркой кухни. Я на секунду замерла, вдохнув глубже, чем делала это весь день. Вечер был холодным. Улицы уже начали тонуть в мягком сумраке, окна домов светились тёплыми прямоугольниками, а ветер касался кожи так легко, будто пытался напомнить, что мир всё ещё существует — не только внутри кухни, где всё подчинено точности, но и здесь, снаружи, где можно просто стоять и молчать. Я подняла воротник пальто и медленно пошла вперёд. Шаг за шагом и без цели.

Я шла по улице медленно, пряча руки в карманах пальто. Холодный воздух касался лица, и от этого мысли становились тише, почти прозрачными. Вечерний город жил своей привычной жизнью: где-то горели окна, где-то спешили люди, а я просто двигалась вперёд, не торопясь и не оглядываясь.

Через несколько кварталов я заметила небольшое кафе с тёплым светом в окнах. За стеклом виднелись аккуратные витрины с десертами, и на миг мне захотелось именно этого — чего-то простого, сладкого, понятного. Я толкнула дверь и вошла внутрь, впуская с собой холод улицы.

Внутри пахло кофе, ванилью и свежей выпечкой. Воздух был мягким, почти домашним, и на секунду мне стало легче дышать.

Я подошла к витрине и внимательно посмотрела на пирожные. Всё было выложено красиво, почти безупречно: нежные кремовые шапки, ровные слои бисквита, блеск глазури. Я выбрала несколько, не раздумывая долго, будто знала заранее, что именно мне нужно, и тихо попросила упаковать их с собой.

Пока продавец собирал коробку, я стояла спокойно, без лишних движений.

Когда мне передали коробку, я коротко кивнула и вышла обратно на улицу.

Холод встретил меня снова, но теперь он уже не казался таким резким. Я крепче прижала пакет к себе и пошла домой, выбирая знакомую дорогу. Под ногами мягко скрипал гравий, где-то вдали проезжали машины, а окна домов становились всё ближе, всё теплее.

Я шла медленно, но уверенно. Не потому, что ждала чего-то особенного. Просто потому, что домой всегда нужно было дойти. Я вошла в квартиру и закрыла за собой дверь почти бесшумно. На мгновение я просто остановилась в прихожей, не снимая пальто, не двигаясь, будто всё ещё не до конца верила, что день наконец закончился. В руках я держала коробку с пирожными, и только её лёгкая тяжесть напоминала, что я всё же дошла сюда — из улицы, из холода, из утомлённого вечера. Потом я медленно выдохнула и, наконец, сняла пальто.

Квартира встретила меня тишиной.

Не пустой, а мягкой, привычной, почти бережной. Я прошла в комнату, поставила коробку на стол и со вздохом опустилась на стул, позволяя усталости, которую весь день держала в узде, хотя бы на миг коснуться меня по-настоящему. Спина слегка расслабилась. Плечи, до этого напряжённые, тяжело опустились вниз. Я прикрыла глаза всего на секунду, слушая, как в квартире тихо живёт вечер: едва заметный шорох воздуха, глухая тишина стен, далёкий городской шум, который сюда доходил лишь слабым эхом. Когда я открыла глаза, взгляд сам собой потянулся к панорамным окнам.

За стеклом раскинулся вечерний город. Огни улиц мерцали внизу, редкие машины оставляли за собой тонкие полосы света, а дома напротив светились тёплыми окнами, в которых угадывалась чужая, спокойная жизнь. Отсюда всё казалось особенно красивым — холодным, ровным, чуть отстранённым.

Я долго смотрела наружу, почти не моргая. Этот вид всегда умел убаюкивать мысли. Не утешать, не лечить — просто давать им пространство, где