Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Сэр Доннхад, бессменный управляющий замком Мак Гилле-Бригте, стоял на высокой галерее хозяйственного двора, и сердце его наполнялось редким спокойствием. Внизу, в вечно шумном чреве замка, работа кипела так, как он не видел уже добрый десяток лет.

Люди трудились на диво слаженно: топоры пели в унисон, пилы вгрызались в дерево с азартным визгом, а кузница оглашала округу бодрым перезвоном молотов. Мастера больше не переругивались из-за пустяков — теперь их споры касались лишь того, как изящнее воплотить в жизнь очередную затею молодого ярла. А придумок у господина было столько, что у бедного Доннхада порой шла кругом голова.

— Недюжинный ум… — бормотал он, по привычке сцепив руки за спиной и мерно покачиваясь. — Истинный дар. Не зря слава о нём гремит по всему Северу, и теперь я вижу: не одной лишь силой руки он её заслужил.

Малкольм, верный помощник управляющего, уже который день тенью следовал за Хоконом, ловя каждое его слово. А говорил ярл скупо, но всегда — в самую суть. Взять хотя бы зерно. Раньше амбары были сущим раем для долгоносиков и червей, а крысы и вовсе чувствовали себя там полноправными хозяйками. Но стоило Хокону велеть протравить запасы смесью золы и жгучей горчицы, как всё изменилось.

— Семенной фонд, — важно именовал он эти груды зерна.

Доннхад тогда лишь скептически вздернул бровь, но теперь дивился: жуки исчезли, черви вывелись, а крысы, раз попробовав «угощение», в ужасе бежали прочь. Да и новые хитроумные ловушки в амбарах работали без осечек — каждое утро из них вытряхивали целые связки хвостатых воришек.

— Мудро… — шептал Доннхад. — Ох, как мудро.

Но самые странные дела творились в кузнице. Там, по велению ярла, мастер ковал из меди диковинные вещи: колбы с узкими горлышками, витые трубки и плотные крышки. Увидев это впервые, старик лишь покрутил пальцем у виска: «Что за чародейство?» Хокон в ответ лишь загадочно усмехался.

А спустя несколько дней из этих медных недр потекла жидкость — прозрачная, словно ключевая вода, но с запахом столь острым, что слезились глаза.

— Огненная вода, — гордо провозгласил ярл и добавил странное, перекатывающееся на языке слово, которое Доннхад никак не мог выговорить с первого раза: — Самогон.

Когда управляющий рискнул пригубить одну лишь каплю, дыхание его перехватило, а в груди полыхнул настоящий пожар.

— Святые угодники! — выдохнул он, хватаясь за горло.

Хокон же лишь весело рассмеялся, хлопая старика по плечу:

— Скоро, Доннхад, я угощу вас божественным эликсиром. Одна малая чаша — и любая хворь отступит, а ноги сами в пляс пойдут!

В одной из дальних хозяйственных пристроек ярл обустроил нечто невообразимое — целую лабораторию! Во как! Это была просторная комната, в которой жизнь не затихала ни на миг: там вечно что-то глухо булькало в медных чанах, томилось на малом огне, настаивалось в тёмных горшках и дубовых бочонках или смешивалось в причудливых пропорциях. Запахи, доносившиеся оттуда, сбивали с толку: то приторно-сладкие, то едкие и резкие, а порой такие странные, что Доннхад предпочитал обходить это место стороной, лишний раз не искушая судьбу.

— Наш ярл… — старик лишь суеверно качал головой, — и доблестный воин, и искусный мастер, а теперь, похоже, ещё и немного колдун.

Но больше всего воображение управляющего поразило другое чудо. Хокон сумел создать… бумагу. Во всяком случае, это нечто было куда послушнее и дешевле капризного пергамента. Плотные, чуть шершавые листы благородного коричневатого оттенка манили к себе взгляд.

И делали их — кто бы мог подумать! — из самого обычного папоротника. Ярл отправил всю деревенскую детвору на окрестные холмы и лесистые склоны собирать орляк, который всё ещё пышно зеленел в лучах непривычно тёплого ноября. Ребятишки, соревнуясь друг с другом, таскали его целыми охапками, едва видные из-за огромных зелёных снопов.

А затем, пройдя через огонь, воду и ещё чего там в лаборатории, папоротник превращался в эти удивительные свитки.

— Теперь можно вести записи, не считая каждую монету, — с довольной усмешкой говорил ярл, демонстрируя Доннхаду гладкость нового листа. — Больше мы не разоримся на выделке кож, пока под ногами растёт такое богатство.

Но были вещи, которые вызывали у Доннхада искреннее недоумение и даже тихий протест. Например… непрерывное мытьё. Ярл требовал, чтобы все мылись часто. По меркам старика — непозволительно, вызывающе часто.

А уж приказ мыть руки перед каждой трапезой, после работы в поле и даже перед тем, как просто зайти на кухню, и вовсе казался управляющему издевательством над здравым смыслом.

— Да что ж это за напасть такая… — ворчал он себе в бороду, в сотый раз за день окуная ладони в лохань. — Так ведь и кожу соскрести недолго!

Но Хокон на этом не остановился. В своей алхимической пристройке он сотворил нечто невиданное — твёрдое мыло. В замке, конечно, и раньше водилось мыло, но то была скверно пахнущая, склизкая и жирная масса, от которой толку было чуть.

А это… Это были аккуратные, плотные бруски, которые удобно лежали в ладони и давали обильную белую пену. От них исходил свежий, терпкий аромат диких трав и хвои, который еще долго держался на коже, вытесняя привычные запахи пота и дыма.

Не обошёл ярл вниманием и кухарей. По его приказу на кухнях закипели котлы с диковинным варевом — густым сиропом из земляной груши, топинамбура.

— Будет слаще лесного мёда, — уверенно пообещал он.

И не обманул. Когда на этом сиропе сварили первую партию ягод, даже старый ворчун Доннхад был вынужден признать:

— Вот это истинное дело. Сладость — язык проглотишь!

Теперь деревенские женщины и детвора целыми днями пропадали в низинах и у болот, собирая последние осенние ягоды. Ароматное густое варенье расходилось быстрее, чем поспевало в чанах, но Хокон наложил на него строгий запрет.

— Это наш стратегический запас, — веско произнес он. — Зимой это снадобье спасёт не одну жизнь от лихорадки и немощи.

Доннхад тяжело вздохнул, но на губах его заиграла невольная улыбка. Да, ярл был грозен — стоило ему лишь повести бровью или сверкнуть сталью во взгляде, как у самого храброго воина в груди разливался ледяной холод. А уж когда он вскидывал свои пудовые кулаки…

Да и верные его даны — Бьёрн и Орм — повсюду следовали за ним, словно две мрачные тени. Огромные, угрюмые, они вечно зыркали по сторонам из-под тяжёлых бровей, будто высматривая, кому бы первому свернуть шею.

— Те ещё забияки, — пробормотал под нос управляющий.

Но затем он снова обвёл взглядом оживший двор. Работа спорилась, в амбарах царил образцовый порядок, мастера светились довольством, а