Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

— А я посижу здесь. Буду смотреть, как ты распоряжаешься.

И я не лукавил. Любоваться ею в этот миг было лучшей наградой за все труды.

Глава 22. Тепло его ладони

Мойра.

Чем гуще становились вечерние тени, тем тревожнее билось моё сердце.

Весь день пролетел в радостной суете. Я полновластно распоряжалась в нашем крыле: указывала, где расстелить тяжёлые ворсистые ковры и на какие стены повесить гобелены. Слуги без устали носили сундуки, вытряхивали пахнущие лавандой ткани и бережно расправляли расшитые полотна. На глазах наши комнаты наполнялись дыханием жизни и домашним теплом.

Но солнце неумолимо клонилось к закату.

Свет в окнах сделался густым, медово-золотистым, и с каждой уходящей минутой я всё острее осознавала одну простую истину: сегодня Хокону больше не придется уходить на ночлег к Бьёрну.

Теперь у нас был общий дом. Тёплый. Уютный. И с огромной кроватью, которая теперь казалась мне центром мироздания, занимая весь центр спальни.

Я невольно вспыхнула. Она была вызывающе широкой, высокой, с упругими матрасами и горой мягких покрывал. На таком ложе вольно разместились бы и четверо… Но сегодня ночью нас будет только двое.

Я поспешно отвела взгляд, делая вид, что крайне увлечена складкой на крае ковра. Но мысли, словно назойливые птицы, всё равно возвращались к одному и тому же. Я медленно мерила спальню шагами, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна.

Хокон не просто обновил комнаты — он дерзко перекроил добрую половину крыла, даже присоединив к спальне небольшую комнатёнку, предназначение которой поначалу оставалось для меня загадкой.

— Это санузел, — буднично произнёс он, когда мы заглянули внутрь.

Я лишь растерянно моргнула. Слово было чужеродным, странным, но то, что открылось моему взору, поразило меня ещё сильнее. Вместо привычного ночного горшка там возвышался статный деревянный стул с аккуратным отверстием, прикрытым гладким ободком и гладкой крышкой.

— Это туалет, — пояснил Хокон с таким невозмутимым видом, будто подобные приспособления были в каждом доме.

Я только тихо ахнула, не решаясь подойти ближе. Но на этом чудеса не закончились. На стене, поблескивая в полумраке, висел изящный медный умывальник с пузатым, идеально округлым сосудом.

— Смотри, — позвал муж.

Он коснулся пальцем маленького металлического стержня снизу, и… о чудо! Из носика зажурчала вода. Настоящая, чистая вода, льющаяся прямо на ладони. Я невольно отшатнулась, боясь спугнуть это рукотворное волшебство.

Под умывальником примостилась медная чаша с отверстием в донце, через которое струйки убегали в спрятанное под столиком ведро.

— Позже мастера сделают ещё лучше, — рассуждал Хокон, не замечая моего оцепенения. — Сейчас мои даны куют для меня титан. Вода будет прогреваться сама и течь тёплой прямо здесь.

Он произносил эти невероятные слова — «титан», «тёплая вода» — с такой непоколебимой уверенностью, словно ведал тайны небес. Я лишь молча смотрела на него, не находя слов. Всё это казалось непостижимым, невозможным… и бесконечно прекрасным в своей заботе.

Я невольно улыбнулась, баюкая в душе эти воспоминания. Удивительно… как много в этом суровом воине оказалось заботы — о нашем ещё не рождённом дитя и обо мне. Сколько тайных знаний хранит его разум, сколько умений таят его руки?

Я медленно провела кончиками пальцев по прохладному боку медного умывальника. И вдруг, точно тихий шёпот, поднявшийся из самых глубин памяти, в голове зазвучали слова старого волхва:

«Дважды ушедший за грань…

И дважды рожденный…

Тот, кто, воскреснув, удивит собою…

И станет твоею судьбою…»

Сердце внезапно сжалось, пропустив удар. Я замерла, боясь шелохнуться. Это пророчество всегда тревожило мой сон, казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь у этих слов… Что теперь?..появилось лицо?

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами неистово и тревожно колотится сердце.

— Что же это значит?.. — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Ответа не было, лишь тишина старых стен вторила моему вопросу. Но в следующий миг покой был нарушен: из коридора донеслись уверенные шаги, приглушённые голоса и тяжёлый плеск.

Дверь распахнулась, впуская слуг. Они осторожно внесли массивную дубовую лохань для купания, а следом — ещё двоих с вёдрами, над которыми клубился густой белый пар.

— Осторожнее… сюда ставьте… — негромко распоряжался один из них.

Лохань заняла своё место у камина, вода с сочным звуком ударилась о деревянные стенки. Комната вмиг наполнилась уютом, пахнущим распаренным деревом и влажным теплом.

Я глубоко вздохнула. Похоже, сегодня омовение пройдет по старинке, без хитрых приспособлений моего мужа. Но на губах снова заиграла улыбка. В этом доме менялось всё: от уклада в амбарах до самой моей судьбы. И я чувствовала — это только начало.

Я сидела у небольшого столика, неспешно расчёсывая влажные волосы. После купания они сделались тяжёлыми и удивительно послушными, отливая золотым блеском в свете свечей. Крупные капли воды всё ещё лениво скользили по густым прядям, исчезая в складках белоснежного льняного полотенца, наброшенного на мои плечи.

Передо мной на столе высилась медная пластина, старательно начищенная служанками до гладкого сияния. В её золотистой поверхности я видела своё отражение, призрачное и чуть размытое, словно укрытое лёгкой предрассветной дымкой.

Я долго всматривалась в собственные черты. Горячая вода оставила на щеках нежный румянец, а глаза в полумраке комнаты казались необычайно прозрачными и светлыми, отражая мои затаённые думы.

Тишина комнаты мягко расступилась, когда дверь бесшумно отворилась. Я подняла взгляд на медное отражение и увидела, как в спальню входит Хокон.

«Мой муж…» — эта мысль, внезапная и глубокая, заставила сердце пропустить удар, а щёки — вспыхнуть жарким румянцем.

Он тоже только что оставил купальню. Его густые рыжие волосы, потяжелевшие и потемневшие от влаги, рассыпались по плечам, а несколько непослушных прядей прилипли к вискам. Одинокие капли воды поблёскивали на шее и широкой груди, видневшейся в вырезе распахнутой рубахи. В неверном свете камина он казался ещё монументальнее, чем обычно — огромный, исполненный скрытой мощи и какой-то первобытной, торжествующей жизни. Медь его небольшой бородки отливала багрянцем, а взгляд, обычно стальной, теперь стал тёмным и удивительно тёплым.

Он подошёл ко мне — неспешно, почти бесшумно, но я почувствовала исходящий от него жар ещё прежде, чем он остановился рядом. Хокон протянул руку и бережно, едва касаясь, перехватил кончики моих волос. Он поднёс их к своему лицу, прижал к щеке и на мгновение прикрыл глаза, словно вдыхая аромат.

— Давно хотел это сделать… — пророкотал он вкрадчиво.

Я замерла, боясь разрушить это мгновение. Он едва заметно улыбнулся, и