Подарок для рыцаря смерти - Дарья Верескова

Иногда нога проваливалась глубже, и ледяная вода проступала сквозь подстилку. Сапоги было не спасти, они окончательно размокли, и временами мне даже казалось, что лучше идти босиком. Я знала, что от постоянной сырости ступни могут так распухнуть и загнить, что человек теряет способность ходить. Такое случилось с нашим соседом, но, слава Тиалли, несколько дней в тепле привели его в форму.

Голод казался почти невыносимым. Я набрала знакомых ягод и вылизала листья, полные росы, но понимала, что долго на таком подножном корму не выдержу.

***

Когда вдали показалось поселение, я готова была вскрикнуть от радости — хотя ещё вчера бежала прочь от любой деревни. Однако, подойдя ближе, я замерла в нерешительности. Одежда местных сильно отличалась от той, что мы носили в Альмерэ, на людях было по несколько слоёв одежды с цветными расписными кафтанами поверх рубах, широкие пояса, а иногда даже юбки поверх узких штанов, причём вне зависимости от пола. На широких опоясывающих ремнях висели многочисленные мешочки, инструменты, ремешки с амулетами и верёвки.

И я отличалась от них как день от ночи. В своём тёмном плотном платье, практичном, но выглядящем здесь совершенно чужеродным. Теперь оно истрепалось, порвалось, и весь мой вид вопил о том, что я уже много дней не ночевала под крышей.

Если я подойду к любому торговцу с золотыми монетами…

Я выросла в деревне и прекрасно знала, что здесь наверняка все друг друга знают. Такую оборванку, как я, готовы облапошить в любой момент, а из-за моего странного вида могут и побить толпой. Хотя обычно подобное случалось с мужчинами…

О том, что могло произойти с одинокой женщиной, я даже думать не хотела.

Поэтому я продолжала наблюдать за жителями и за дорогой, ведущей из деревни — издалека, из казавшегося безопасным леса. Женщины громко переговаривались, таская вёдра к колодцу, останавливались и подолгу что-то обсуждали. Между домами носились дети. Мужчины в основном уходили в поля — всё было точно так же, как в моей деревне. За одним исключением — их языка я не понимала совсем.

Я была настолько ослаблена, что не смогла бы сотворить сейчас никакую иллюзию, даже если бы очень захотела, и это пугало меня. В отличие от магии, которой я делюсь с остальными, моя собственная восстанавливалась только вместе с телом — для этого требовались еда, покой и время.

Ошейник… Проклятый ошейник, дурацкое украшение!

Он всё ещё оставался на моей шее, и любой сразу поймёт, что я каэри, а значит, меня можно выгодно продать. А может, и вовсе сдать в городской бордель — я слышала, что и такое порой случается. Сэр Гектор, например, говорил, что участь сбежавшей каэри очень тяжела…

Ищет ли он меня? Надеюсь. Потому что постоянный удушающий страх не уходил почти никогда.

В деревню я решилась войти только поздно ночью. Продрогшая, голодная — за весь день мне перепало лишь три горсти ягод — без нормального сна и с очень сомнительными перспективами. Люди спали, вокруг стояла иссиня-чёрная ночь, освещаемая только высокой луной.

Деревня состояла из невысоких домов, сложенных из толстых брёвен с крутыми крышами — чтобы легче сходил снег. У многих были чердаки — я видела лестницы, приставленные снаружи, и наверняка там было очень тепло и сухо. У дверей аккуратно лежали поленницы дров, за низкими заборами виднелись небольшие огороды. Всё один в один как в моей деревне.

Идти вот так, прямо по центральной улице, зная, что в любой момент кто-то может выйти и заметить меня в темноте, принять за воришку, нервировало до дрожи, но медлить я больше не могла. И так побьют, и этак, а может случиться что и похуже. Но я хотя бы попробую.

Моя цель была впереди — огромный хлев для скота с просторным чердаком. В зажиточных хозяйствах там иногда спали батраки, но в основном они пустовали, потому что у рабочих обычно были собственные домишки в деревне. На мою удачу чердак и правда оказался пуст. Забраться туда не составило труда, животные меня полностью проигнорировали, даже уличные собаки. Они вообще всегда очень спокойно ко мне относились, чувствуя магию.

Здесь было тепло, сухо и… мягко, повсюду лежала солома. Божественно. Я почти расплакалась от невыносимой усталости и напряжения, желая только одного — упасть и уснуть, просохнуть наконец, вытащить вечно мокрые ноги из опостылевших сапог. Я так устала, так боялась…

Нельзя!

Стиснув зубы, я принялась осматриваться и, о чудо, обнаружила висящие на верёвках связки лука, чеснока, репы и моркови, а ещё пучки сушёных трав. Мешки с овсом…

Живот издал протестующие звуки, требуя нормальной еды. С трудом сдерживая дрожь в руках, я осторожно отвязала две крохотные репки.

Чувствовать себя воровкой было тошно, но это хозяйство явно считалось богатым, и, возможно, исчезновения двух корнеплодов даже не заметят. Я также прибрала к рукам пару верёвок, висевших спутанным комом на балке, набрала сена, которое буквально запихала за ворот платья, и осторожно спустилась вниз.

Тряпок, на которые я так надеялась, на чердаке не нашлось. Животные по-прежнему никак на меня не реагировали. А значит, я могла осмотреть открытые полки у одной из стен, где была надежда отыскать хоть какой-то инструмент. Я искала кремень и огниво, но попадались сплошные клинья, ножницы, крюки да точильные камни…

Удача! В самом углу валялись и кремень, и огниво, но именно в этот момент я услышала, как со скрипом отворилась дверь жилого дома, стоявшего к хлеву под углом. Я вжалась в тёмный угол, чувствуя, как бешено колотится сердце, но вышедший мужчина, просто почесывая бок, направился к стоящему в стороне туалету.

***

Так, ночными набегами и отдыхая по утрам, за четыре дня я разжилась несколькими тряпками, верёвками и даже поношенным пояском. Ноги никогда не просыхали полностью, как бы я ни грела их у своего крохотного костра. Скорее всего, потому, что я никогда не решалась разводить его ночью. Ступни потрескались, ужасно пахли и невыносимо болели при каждом шаге.

Я поняла, что со мной случилось то же самое, что и с нашим соседом когда-то.

Зато магия вернулась. В основном благодаря нормальному питанию и возможности хоть немного выспаться. А значит, мне пора выходить «в люди». Деньги у меня были, но использовать их было даже страшнее, чем не иметь совсем, потому что на каждой монете красовался лик Фердинанда Второго.

Эти деньги — особенно проклятое золото — вместе с моей одеждой, совсем не похожей на местную, сразу выдадут во мне чужестранку.