Притворяясь придурками - Мугуа Хуан

Сказано было так, будто правда.

И если бы Се Юй посреди ночи не встал, не прошёл полкоридора до туалета и не увидел Хэ Чао, сидящего на лестнице с сигаретой, — он бы, наверное, и правда поверил.

Красавчик сидел на самой верхней ступеньке, с сигаретой в пальцах. Когда он затягивался, огонёк на конце сигареты вдруг ярко вспыхивал в полной темноте, покачиваясь.

Сенсор на лестничном свете не сработал, горел только слабый свет из коридора.

Потом красавчик опустил голову, медленно выдохнул дым, привычным движением затушил оставшуюся половину сигареты и собрался вставать — и тут поднял голову и увидел стоящего у лестничного проёма холодного малыша.

Глава 42

Хэ Чао сжимал в пальцах полсигареты, вокруг пахло дымом, и почему-то было такое чувство, будто его поймали за нехорошим делом. Помолчав, он наконец сказал:

— А ты непослушный... Ещё не спишь?

Видимо, после сигареты голос Хэ Чао сел — низкий, глухой, даже концы фраз проваливались.

Договорив, он разжил пальцы, и окурок упал на землю, а сам он уже не знал, что ещё сказать.

Се Юй впервые видел Хэ Чао таким — вернее, Хэ Чао в таком состоянии.

Когда он встретил Хэ Чао, этот дуралей уже бросал курить: целыми днями жевал конфеты, с палочкой в зубах. Вдохнув висящий в воздухе никотиновый запах, Се Юй вдруг подумал: каким же был тот самый — наводивший ужас на всех — главарь Восточного корпуса в десятом классе?

Вот таким, как сейчас?

Аура вокруг него просела, но выглядел он внушительно, даже с какой-то мрачной злобинкой. Усталый, с паршивым настроением — вот такой.

— Я сначала в туалет схожу, — Се Юй воспользовался той же шуткой, что когда-то Хэ Чао, только в усиленной версии, и, развернувшись, добавил: — А ты, блядь, сиди смирно — никуда не ходи.

Хэ Чао отозвался коротким «а», и только когда Се Юй уже прошёл мимо, запоздало сообразил:

— Ты чего сюда в туалет пришёл?

Вторая школа если чем и славилась, так это общежитием: условия — всем на зависть. Кондиционер, отдельный санузел — и комнаты просторные.

Голос Се Юя донёсся откуда-то издалека:

— Трубу прорвало, заявку в ремонт подал.

Хэ Чао сидел на ступеньках и не двигался.

Вообще-то он лёг очень рано: вернулся, помылся — и в кровать. Но приснился кошмар, он проснулся в холодном поту и потом, посреди этой ясной осенней ночи, ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть.

В ушах снова и снова звучало то, что Лэй Цзюнь прошипел ему в лицо в закусочной: «Хэ Чао, ты довёл Эр Лэя до такого — какого хрена ты ещё не сдох?»

Даже во сне его будто душила невидимая рука — ни вздохнуть, ни слова вымолвить.

Хэ Чао опустил голову, вертя в пальцах зажигалку. Щёлк — и наружу вырвался маленький язычок пламени.

Отпустил — и место под большим пальцем постепенно нагревалось, жар поднимался от кончика вверх.

Лэй Цзюнь и был тем самым Цзи-гэ — четверокурсник ПТУ «Дяньцзи», один раз оставался на второй год. Не то чтобы настоящий школьный задира, просто досиделся до такого «стажа», что прежние авторитеты из «Дяньцзи» уже выпустились — вот бремя и свалилось на него.

Хотя сейчас они при каждой встрече глядят друг на друга как заклятые враги, но раньше... они были корешами.

В средней школе у Хэ Чао, хоть он и ладил со всеми, настоящих друзей было раз-два и обчёлся. А потом как-то раз в ларьке он встретил Лэй Цзюня: тот как раз переживал разрыв, глушил колу вместо водки, а парень рядом без конца его утешал: «Девушки приходят и уходят, а я, твой братан, всегда с тобой».

Лэй Цзюнь сказал: «Эр Лэй, ты чё, влюбился в меня? Но я не по мужикам».

Так они и познакомились.

Лэй Цзюнь и Фан Сяолэй — из-за совсем уж никакой учёбы учителя на них махнули рукой: лишь бы другим не мешали — а так закрывали глаза на всё.

А Хэ Чао тогда был, без дураков, надеждой всей деревни — в глазах любого будущей гордостью школы, выдающимся выпускником.

То, что будущий выдающийся выпускник спутался с двумя двоечниками, не давало покоя всем учителям, особенно классной руководительнице: «Поменьше с ними общайся — ты не такой, как они».

Да куда там — мелюзга из средней школы, насколько можно испортиться? Никаких тебе тёмных компаний — ну, с учёбой беда, только и всего.

И каждый раз Хэ Чао отвечал: «Учитель, скажем так: если я стану плохим, то винить в этом, кроме себя, некого... Это ведь мой собственный выбор. К тому же сейчас-то я в порядке — можно не относиться к некоторым ученикам с предубеждением?»

Думы об этом прервались, когда Хэ Чао вдруг откинулся назад, заложив руки за голову.

Одет он был легко — и, ложась, почувствовал, как холод пробирается сквозь ткань со спины.

Не успел Хэ Чао толком улечься, как Се Юй, вымыв руки, перешагнул ступеньки, подошёл и сел рядом:

— У тебя конфеты ещё есть?

Хэ Чао решил, что ему захотелось сладкого:

— В кармане вроде одна осталась, поищи.

Видя, что великий красавчик и не думает шевелиться, Се Юй потянулся рукой:

— В каком?

Хэ Чао сказал:

— Слева, наверное.

На Хэ Чао была футболка с коротким рукавом — явно без карманов. Рука Се Юя замерла на полпути.

Да Хэ Чао и сам перепутал: ему казалось, что он в той самой толстовке «Любовь и мир», в карман которой с утра засыпал горсть конфет. И только когда пальцы Се Юя сквозь ткань едва ощутимо коснулись его бедра, до Хэ Чао резко дошло.

— ...

На Хэ Чао были низко посаженные джинсы. Чёрные, рваные.

Се Юй опустил голову и долго шарил у него в кармане, но ничего не нашёл — зато заметил, что человек рядом с ним деревенеет всё сильнее.

Хэ Чао больше не мог лежать. Он сел, рефлекторно схватил Се Юя за запястье — кожа тёплая, выступающая косточка впилась в ладонь — и мысленно выругался: «Твою же мать».

— Я перепутал, — сказал Хэ Чао. — Нет конфет, в общаге. Если тебе надо, я...

Хэ Чао не договорил — вскочил, чуть ли не кубарем, опираясь руками о землю, развернулся и, перемахивая через ступеньки, побежал вниз.