Избежать судьбы второстепенной героини - Канна Шорен

Служанка вытащила из передника и протянула мне сложенный вчетверо лист. Я неспешно взяла его и развернула. Подчерк был неровный, непонятный, явно писали в суматохе, но мне удалось понять от кого оно и о чём оно. Это была Лира. Она написала, что согласна на сотрудничество. Улыбка расцвела на моих губах. Ни на йоту не сомневалась, что она согласится.

— Спасибо, Дженни, — я сложила листок обратно и протянула ей. — Можешь сжечь, она больше не нужна. И расскажи, что случилось в городе, пока нас не было.

— Ох, леди! Тут такое случилось!..

И Дженни принялась рассказывать, что происходило за эти дни. Тайная полиция огромными волнами прошлась по различным районам города. Говорят, аристократов подчас забирали из их постелей в ночных одеяниях, арестовывали, заламывая руки. Люди кричали что-то о правах, о своей неприкосновенности, но тайной полиции было глубоко плевать, её бравые служивые люди тащили людей к арестантским каретам.

В бедняцких районах и трущобах всё было ещё хуже. Там арестовывали всех: проституток и их клиентов, сутенёров, барыг, работорговцев и их «товар» и многих иных тёмных личностей. Там уже были толпы членов тайной полиции, огромные повозки с людьми. Особенно поражало количество детей, которых нашли в подвалах, замызганных и истощённых. Правительство уже выступило с обещанием, что этих детей вылечат, найдут их родителей или отправят в сиротский приют. А уж про найденное количество «Чёрного плюща» и прочих наркотических веществ и говорить нечего, их вывозили больше суток.

Моё сердце от этих слов пело. Наконец-то торжествует справедливость! Наконец-то можно будет всему городу спать спокойно. Торжествующая улыбка расцвела на моих губах.

— А принц Ричард? — заинтересовалась я.

— По слухам заперт в каких-то высоких покоях без права выйти. Я также слышала, что ему было эти дни очень плохо, он кричал, орал, но Его Величество запретил к нему пускать даже врачей.

Я кивнула сама себе. Очевидно, это была ломка, принц накануне что-то употребил, и у него несколько дней был такой «отходняк». От этого стало легче. Если бы он осознавал, что с ним происходит эти дни, то попробовал бы выбраться. Что совсем не нужно было.

— Передай матушке, что к обеду буду, — сказала я, направляясь уже в свою комнату. — Пускай готовит платье от мадам Клариссы, вечером нас ожидают в театре.

Мне ужасно хотелось бы немного поспать после дороги, но прежде всего нужно было заглянуть к Лире, а по пути посещу приют и отнесу им корзинку со сладостями, которая в моей комнате просто пропадёт. Пускай малыши полакомятся, у меня и без этого доступ к сладкому имеется. Я схватила корзину, не забыв вынуть из неё бутылку вина (по крайней мере, мне думалось, что это она), и поспешила прочь из дома.

Я задержалась с корзинкой наперевес лишь на центральном базаре, вслушиваясь в разговоры и распространяемые сплетни. Торговцы наперебой предлагали товары, а покупатели, толпившимися кучками, не только обсуждали товар, но и текущие события. Основными эмоциями был страх и одновременно облегчение. Правда в воздухе витал вопрос: «Откуда они узнали?». Это вызвало у меня усмешку. Если бы они знали, что всё случившееся обошлось в драгоценные двадцать миллионов, то были бы шокированы ещё больше.

Вокруг сиротского приюта слышались самые приятные звуки — детский смех, визги и беготня босых стоп по разным поверхностям. Стоило мне появиться на дорожке к дому, как тут же разномастные детские голоса закричали «Лия! Лия! Лия пришла!». Меня вовремя от ватаги норовивших сбить меня с ног детишек спасла Мила.

— А ну выстроились в шеренгу и поприветствовали нормально!

Малышня с поразительной скоростью действительно выстроилась в несколько полос и нестройным хором произнесла: «Здравствуйте, Лия! Добро пожаловать! Спасибо за Вашу заботу». Это вызвало у меня приступ смеха и непонимания. Как этих шалопаев вообще ухитрились научить такому? Должно быть, всё это отразилось на моём лице, ведь Мила поспешила пояснить:

— Матушка Мария их этому научила, чтобы, как она сказала, «не пугать важных гостей отсутствием манер». Но к тебе они, кажется, привыкли настолько, что забыли об этом.

— Ничего страшного. У вас есть новенькие?

— Да… Троих вчера утром привезли. Пугливые ужасно, лишь вон тот мальчик, — она указала на прячущегося чуть в стороне мальчишку лет трёх-четырёх. — Он сегодня только вышел на улицу.

— Как зовут?

— Николас, кажется. Они не откликаются на имена.

Я кивнула Миле и неспешно подошла к мальчику. Тот отшатнулся, но не убежал от меня, глядя испуганными большими глазами. Я была взрослым. Как те, кто навредил ему, причинил боль. Но нужно показать ребёнку, что существуют и иные взрослые. Я присела рядом с ним на корточки, выровнявшись с ним по уровню глаз, так нужно было. Амелию не учили, как вести себя с травмированными детьми, но меня — да. Однажды пришлось иметь дело с одноклассницей, которую подвергали травле в другой школе. Нужно быть дружелюбной и показывать ребёнку доброту этого мира, пусть он и будет это отвергать.

— Привет! — с задорной улыбкой произнесла я. — Меня зовут Лия, а тебя как?

— Н-н… — испуганно заикался мальчик. — Ни-ни-к-ко-л-лас…

— Очень рада познакомиться, Николас! — я поставила корзину на землю и, раскрыв ближайший сверху мешочек, достала оттуда ещё свежую и припудренную сахарной пудрой зефирку и протянула мальчику. — Держи, это тебе!

Ребёнок воззрился на меня с нескрываемым ужасом. Должно быть, его, совсем ещё малыша, заманили в те условия какой-то сладостью или игрушкой, поэтому он теперь боялся принимать что-то от взрослых.

— Возьми, Николас, — спокойно проговорила подошедшая Мила. — Лия хорошая, она не причинит тебе вреда.

Мальчик в полном непонимании переводил взгляд с зефирки на меня, потом на Милу, а затем обратно. Его глаза лихорадочно метались между нами, а дрожащая рука в конце концов сцапала из моих рук сладость. Он всё ещё смотрел на меня с выражением страха, но, когда я ничего не сделала ему за отнятую зефирку, на лице отобразилось ещё недоумение и вопрос: «Как это? Взрослый и ничего мне не сделал?». Я привстала и с мягкой улыбкой потрепала его по голове, чувствуя, как в уголках глаз скопились слёзы, в горле застрял предательский комок,