Во главе синдиката - РуНикс

от глупых поступков или слов, которые могли бы испортить его только что завязавшиеся отношения с сестрой. Она всегда была умнее, более эмоционально проницательной из них двоих. Иногда он желал, чтобы это было не так. Он желал, чтобы она позволила ему разозлиться и спросить, какого черта его сестра делает с этим придурком, который дёргает за нитки и гоняет их за чем-то, словно это игра. Какого черта она делает с человеком, который живёт в таком грязном мире, что Тристану становится плохо? Это не чертова игра. Чёрт, он был в ярости.

Он крепко сжал челюсти, осознав, что смотрит на сестру, которая впервые за всё это время посмотрела ему прямо в глаза. Покорная, травмированная девушка прямо на его глазах превратилась в более мрачную, дерзкую, уверенную, а не растерянную. Ему нравилась эта уверенность, но он ненавидел того, для кого она была предназначена, кто её вдохновил. Как она могла чувствовать себя уверенно, просто думая о каком-то ублюдке, которого даже не было рядом? Тристан заподозрил бы что-то неладное, если бы не был с ней всё это время.

— Значит, ты знаешь, кто он? — ровным голосом спросила Морана, стоявшая рядом с ним.

Его сестра отвела взгляд и посмотрела в сторону, прямо на женщину, которая начала весь этот разговор.

— Да.

— Кто он? — вмешался Данте, наклонившись вперёд в своём кресле.

Луна повернулась к нему.

— Он... мой.

— Ты должна быть конкретней, Луна, — подбадривала её Амара, мягче, чем кто-либо из них, мягче, чем Тристан был способен чувствовать в данный момент.

Его сестра снова глубоко вздохнула, её рука потянулась к золотому колье-чокеру, которое она всегда носила. Тристан интересовался им, кем она его подарила, почему она носит его постоянно, и когда он спрашивал, она лишь отвечала, что это подарок. Но она, казалось, была рада, поэтому он не стал больше расспрашивать.

Теперь, наблюдая за тем, как она прикасается к ожерелью, ему стало совершенно ясно. Этот ублюдок послал её к ним, пометив её своей собственностью.

— Он мой любовник. Мой... муж.

Ошеломлённая тишина, полное изумление, прежде чем из уст некоторых вырвались вздохи.

Тристан, сам того не заметив, вскочил на ноги, шагнул к ней и почти добежал, но в последнюю минуту резко развернулся, сердито отошёл в сторону и вернулся к ней. Он наклонился, чертовски разъярённый на неё за то, что она скрывала это от него, хотя они каждый день откровенно разговаривали, скрывая тот факт, что она не только знала этого ублюдка, но и была замужем за ним. Замужем, когда он не был женат годами, потому что хотел найти её? Что, блять, происходит?

Его мысли метались в вихре чистой ярости, но из него вырвалось лишь одно слово.

— Объясняй.

Слово вырвалось у него резко. Он чувствовал окружающий шок, но его тело бурлило адреналином, словно он готовился к битве с невидимым врагом.

— Тристан, — услышал он предупреждающую фразу Мораны откуда-то сзади, но проигнорировал её тон, глядя сестре прямо в её прекрасные глаза. Неужели она всё это время лгала им? Если подозрения Данте были верны, она стала пешкой в руках Человека-тени? Неужели она манипулировала ими, притворяясь невинной?

Он понимал, что показывает ей ту сторону своей личности, которую она раньше не видела, с которой, возможно, никогда прежде не сталкивалась, но он не мог это контролировать.

— Я сказал, — снова прорычал он, пристально глядя на неё. — Блядь, совершенно ясно.

Её тело слегка вздрогнуло, прежде чем она выпрямила спину, приподняла подбородок и пристально посмотрела на него, несмотря на то, что была на голову ниже ростом.

— Что ты хочешь, чтобы я объяснила, брат? — На этот раз Луна не вздрогнула, хотя у неё дрожала челюсть.

— Просто, блять, ясно. — Это же слово снова вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

Она тоже скрежетала зубами, а в глазах сверкали огни, которых он в ней раньше не видел.

Она наклонила голову набок, выпрямив спину.

— Что ты хочешь, чтобы я объяснила? Как я всю жизнь была рабыней Синдиката? Как меня использовали и унижали? Как у меня никого не было, никаких воспоминаний, абсолютно ничего? Как я хотела умереть, чем жить в этом аду каждый божий день? Ты знаешь, что это с тобой делает? Ты, может быть, чувствовал боль и страдания, но у тебя был свет, и у тебя было что-то, ради чего стоило жить. Позволь мне заверить тебя, ты не знаешь, каково это — быть совершенно одной в кромешной тьме и чувствовать, как твоя душа разбивается день за днём, ночь за ночью, пока она не исчезнет, и от тебя останется лишь пустая оболочка, молящаяся, чтобы всё это наконец закончилось.

Воцарилась полная тишина, напряжённая тишина, пока она переводила дыхание, и все просто пытались осмыслить её слова. Она никогда прежде не говорила столько. У него отвисла челюсть от её слов, от эмоций и боли в её голосе, которые попали в цель, и боль пронзила его насквозь.

Она внезапно дёрнулась, сжав кулаки.

— Ты хочешь, чтобы я объяснила, как он нашёл меня в этой темноте, словно пустую оболочку, и вдохнул в меня жизнь? Ты хочешь, чтобы я объяснила, как он защищал меня годами? Как он спасал меня от других и от самой себя годами? Как он терпеливо искал каждый осколок моей разбитой души, кусочек за кусочком, пока я не почувствовала себя исцелённой? Как он привёл тебя ко мне?

Её слова обрушились на Тристана, словно пули, отбросив его назад, и он рухнул на диван; рука Мораны легла ему на плечо, а его взгляд остался прикован к сестре, стоявшей в центре, словно мстительная богиня, отстаивающая свою правду.

Луна медленно оглядела всех вокруг, заметив, что все взгляды обращены на неё, и снова повернулась к нему лицом.

— Или вы хотите, чтобы я объяснила, как я увидела вас всех в клубе однажды вечером? Как я подавала вам напитки, и никто из вас меня даже не заметил, кроме, может быть, Амары? Или почему я так хорошо это помню? Потому что я так завидовала тому, что у вас всех было? Это было прямо перед тем, как я пошла в свою комнату и попыталась покончить с собой. Я почти преуспела.

Амара ахнула, прикрыв рот руками, когда, видимо, до неё дошло воспоминание. Единственный клуб, в котором он был за последние годы, находился в Глэйдстоуне, и он даже