Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

Катя долго молчала, он ждал, не торопил. Потом вздохнула тяжело, как будто приняла непростое решение.

— Ладно, Борь, ты прав, все это уже бессмысленно. Мы попытались, у нас не вышло. Надо иметь мужество это признать.

— Неожиданно…

Он готовился к чему-то тяжелому. К кровопролитной битве. К тому, что Катя будет упираться, отмалчиваться, огрызаться. Но только не к этому тоскливо-обреченному заключению, похожему на строчку в свидетельстве о смерти.

— Чего мне не хватало? Ума, в первую очередь. Но это я сейчас понимаю. А тогда… наверно, перчику. Уж больно у нас все было гладко, предсказуемо.

— Захотелось острых ощущений? — с горечью усмехнулся Борис.

— Не знаю. Может быть. Это правда было… как наваждение. Он приходил, покупал цветы. И каждый раз одну розу для меня. Ничего не говорил. Просто отдавал ее мне и уходил.

— Надо же, какая романтика.

Не было уже ни злости, ни обиды. Только муть на дне, черная, как деготь, едкая, как желчь. Жгла и заставляла язвить. Но Катя словно не замечала. Смотрела куда-то сквозь плитку на полу и говорила, тихо, монотонно.

— Я поймала себя на том, что жду его. Отбивалась от этих мыслей, как могла.

— Но не смогла. И долго это продолжалось — твоя великая борьба с собой?

— Месяца три. Я не оправдываюсь. Все, что я сделала, прилетело ко мне обратно.

— С чего вдруг? — возмутился Борис. — Я тебе не изменял.

— Я не об этом, — Катя покачала головой, морщась, как от боли. — Тогда… я вообще не думала о том, что будет дальше. Как затмение. Как последний день жизни.

— Кать, я сказал, теперь это неважно, что там такое было — романтика или сучьи хотелки. Все уже случилось. Во всех смыслах этого слова. Я хочу знать, зачем ты умоляла тебя простить. Зачем пришла тогда ночью.

— Ты ведь все равно не поверишь, — ее голос был похож на тусклый свет ноябрьского дня, сочащийся сквозь немытое несколько лет окно.

— Если не будешь врать, то попытаюсь. Тем более врать смысла уже нет, ты сама сказала.

— Я сразу же поняла, что натворила. Как облажалась. Ехала домой и думала: никогда больше. Ни за что. Забуду, как страшный сон. Ничего в этом не было хорошего. Совсем ничего. Лишь бы ты не узнал. Но ты увидел, а врать я не смогла. Мать потом ругала: дура, никогда нельзя признаваться, даже если под мужиком поймали. А я не смогла. И… можешь не верить… понимаю, что трудно поверить. Но я все равно тебя любила. Даже, может, сильнее, чем раньше.

— Или тебе так казалось, — Борис с трудом проглотил тугой комок в горле. — Потому что потеряла. Банально — что имеем, не храним… Знаешь, почему не верю? Потому что я через себя перешагнул, простил, постарался забыть. Да, не очень получалось, потому что трудно забыть. И все-таки простил. А ты…

— А я себя не простила, — всхлипнула Катя. — Потому что все равно уже было не так. Как мы ни старались. Думаешь, я не понимала, что все убила, своими руками?

— Вот в этом и была твоя ошибка. Вторая ошибка, Катя. Первую исправить было нельзя. Тот домик рухнул. Но мы могли построить новый. Не такой красивый и уютный, но вполне пригодный для жилья. Потому что я тоже тебя еще любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Катя, я сделал все, что мог. А ты цеплялась за прошлое, жрала себя и гробила то, что еще оставалось. И теперь уже не осталось ничего. Знаешь…

Борис встал, подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в полные слез глаза.

— Я винил себя. Думал, чем-то разочаровал тебя. Слишком много работал, уделял тебе мало внимания. Или что-то было не так в постели. Подожди, — он остановил жестом ее попытку возразить. — Не бывает, чтобы без причины. Если бы тебя все устраивало, не потянуло бы на… наваждения. Да так, что не смогла вовремя затормозить. Но сейчас… Я могу винить себя лишь в том, что не смог сказать «нет». Что держался за этот брак, даже когда стало ясно: ничего не вышло. Надо было разойтись если не сразу, то хотя бы год назад. А мы мучили друг друга, притворялись перед родителями, перед друзьями. Твой отец давно понял, что у нас все плохо.

Он вдруг снова вспомнил ту девчонку в поезде. И как подумал утром, когда увидел ее с женихом: если не разберется, значит, сама себе злобная буратина. А сам-то он кто тогда?

— Я завидую тем людям, которые умеют вовремя поставить точку.

— Я тоже, Борь, — она потянулась к нему, как будто хотела поцеловать, но остановилась на полпути. — Давай решим все это сегодня.

— Мне кажется, мы уже решили, — Борис обнял ее, погладил по волосам. — Этим разговором. Спасибо, Катя.

— Можно тебя попросить? — она отвела взгляд. — Дай мне время спокойно собраться. И найти квартиру. Не хочу к родителям.

— Тебя никто не гонит. Живи сколько надо. Если что, я пока побуду на даче.

— Да ты что? — Катя встала, дотронулась до его плеча. — Как ты оттуда на работу будешь ездить? Я постараюсь побыстрее. Разведемся в загсе, без суда?

— Конечно. Подай сама заявление через интернет. А сейчас извини, я лягу. Ночь не спал.

Он ушел в гостиную на диван и уснул, кажется, раньше, чем коснулся головой подушки.

* * *

Когда настраиваешься на войну, а противник вдруг выходит навстречу с белым флагом, это обескураживает. Победы тут не могло быть по определению, скорее, ничья, но Борис чувствовал себя проигравшим.

По жизни — проигравшим.

Стоило встать на паузу и обдумать, как жить дальше. Сделать это, находясь под одной крышей с почти уже бывшей женой, было проблематично. Новое жилье она себе нашла, но освобождалась квартира только через неделю. Поэтому, закончив все дела с кирпичным клиентом, Борис все-таки собрался и поехал на дачу в Кирилловку. Затарился по пути продуктами и всем необходимым, чтобы не возвращаться, пока Катя не переедет.

Конечно, назвать дачей доставшуюся от деда развалюху в ста пятидесяти километрах от Питера можно было с большой натяжкой. В этой деревне уже лет тридцать не водилось постоянных жителей, только приезжающие отдохнуть от цивилизации бирюки-отшельники. Борис наведывался в Кирилловку раз в год — посмотреть, все ли в порядке с ненужным имуществом. Не сгорел ли домик, не рухнул ли под тяжестью снега. Лет пять пытался его продать, но желающих не находилось. И вот вдруг пригодился.

Обогнув Волхов по окраине, Борис