Босс для булочки. (Не)Случайная встреча - Полли Уайт

Раздается резкий настойчивый звонок в дверь. Сердце замирает. Кто это? Мама? Но я ее не жду.

Медленно встаю, поправляю смятую одежду и иду открывать, проклиная все на свете. Открываю дверь. И на пороге стоит…

Глава 9. Теория заговора и градусник

Игнат

Весь день я киплю. С трудом продержавшись до вечера, вскакиваю из-за стола и иду в кабинет Егора. Дверь распахиваю без стука.

– Я ее увольняю! – объявляю, едва переступив порог. – С сегодняшнего дня. Сейчас же.

Ежов отрывается от бумаг. На его лице не удивление, а какая-то раздражающая снисходительность.

– Кого? Цыпочкину? – уточняет он, откидываясь в кресле. – И с чего это вдруг? Она вроде справлялась.

– Справлялась?! – взрываюсь. – Она сегодня сорвала важнейшее совещание! Просто позвонила и сказала, что у нее личные обстоятельства! Какие, к черту, обстоятельства могут быть в день слияния с «Зеленым раем»?

Егор тяжело вздыхает.

– Игнат, успокойся. Садись.

– Не хочу садиться! Она саботирует работу! Она…

– Она мать, – спокойно прерывает меня Ежов. – У нее маленький ребенок, который, если верить Милене, постоянно болеет. Это не «какие-то обстоятельства», Игнат. Это жизнь.

– Вранье! – выкрикиваю, потому что другая версия просто не укладывается в голове. Она боец, колючка, она не может быть… просто мамой. – Наверняка прогуливает, засовывая купюры в штаны какому-нибудь… факиру!

Егор смотрит на меня долгим изучающим взглядом, и в его глазах пляшут чертики.

– А знаешь, что я думаю? – говорит наконец. – Ты ревнуешь.

Воздух перестает поступать в легкие. Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

– Что?! – хриплю. – Ты с ума сошел? Ревную? Эту… эту пышку? Да я… я ее терпеть не могу! Она невыносима!

– Именно так и выглядит ревность, – усмехается Егор. – Очень убедительно. Слушай, дружище, дам я тебе, как человек семейный, добрый совет. Вместо того, чтобы кипятиться, просто помоги. Она одна с ребенком, положиться не на кого. Прояви немного человечности.

– Человечности? – фыркаю я. – К ней?

Но зерно сомнения уже посеяно. Только движет мною не человечность, а любопытство и желание поймать Цыпочкину на лжи. Я должен увидеть все своими глазами.

Через час уже стою у ее двери, сжимая в руках папку с абсолютно не срочными документами. План прост: застать ее врасплох за беззаботным времяпровождением, и тогда я смогу с чистой совестью вышвырнуть ее из компании и из моей жизни.

Звоню. Дверь открывается.

И мир переворачивается с ног на голову.

Передо мной стоит Татьяна. Но это не та язвительная, уверенная в себе женщина с алой помадой. Ее волосы собраны в небрежный пучок, с которого выбиваются мокрые пряди. Лицо бледное, без единой капли косметики, под глазами синяки. Безразмерная застиранная футболка и спортивные штаны, заляпанные чем-то розовым. Пахнет вареньем.

– Вы? – ее голос хриплый, безразличный. В нем нет ни злости, ни удивления. Только усталость.

Не могу вымолвить ни слова. Я смотрю за ее спину, в прихожую. На полу валяется детская пижамка. Из дальней комнаты доходит тихий прерывистый кашель.

– Тихо, цыпленок, тихо, – кричит Татьяна, не глядя на меня, поворачиваясь к комнате. – Мама здесь!

И тут я все понимаю. Это не ложь. Я переступаю порог, закрываю за собой дверь.

– Что с ней? – мой голос звучит приглушенно.

– Температура. Горло. Кашель, – монотонно отвечает Татьяна, проходя в комнату. Я следую за ней. Зачем? Не знаю…

В небольшой комнатке, заваленной игрушками и книжками, в кровати лежит маленькая девочка. Вся раскрасневшаяся, дышит тяжело. Ее большие карие глаза, точь-в-точь как у Тани, смотрят на меня без страха, с любопытством.

Татьяна садится на край кровати, поправляет одеяло, прикладывает руку ко лбу дочери.

– Жаропонижающее не помогает? – спрашиваю я.

– Закончилось, – не смотрит на меня, она вся сосредоточена на ребенке. – Мне некогда даже заказ сделать в интернет-аптеке.

Во мне что-то щелкает. Ярость, кипевшая весь день, куда-то испаряется. Остается странная пустота и щемящее чувство, которое я не могу понять.

– Я привезу, – говорю и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и выхожу из квартиры.

Несусь по ночному городу, нарушая все правила, и нахожу круглосуточную аптеку. Покупаю три разных вида сиропа, пластинку таблеток, спрей для горла и кучу всякой ерунды, которую с умным видом рекомендует фармацевт.

Когда возвращаюсь, Таня все так же сидит у кровати. Она берет у меня из рук пакет, ее пальцы слегка дрожат.

– Спасибо, – тихо говорит и быстро отворачивается, но я успеваю заметить блеск в ее глазах. Не от слез. От простой человеческой благодарности.

Пока она дает лекарство Жене (так зовут дочку Татьяны), я стою в дверном проеме, чувствуя себя нелепо и чужеродно. Мой дорогой костюм, часы ценой в годовую зарплату секретаря – все это кажется ненужным и пафосным в этой уютной, немного захламленной квартире, пахнущей детским кремом и ромашковым чаем.

– Хотите чаю? – внезапно спрашивает. Татьяна проходит на кухню, и я, как загипнотизированный, следую за ней.

– Можно, – хриплю.

Сажусь за стол, застеленный дешевой клеенкой с рисунком в цветочек. Татьяна двигается устало, но с привычной ловкостью. Наливает чай в две розовые кружки, одна из которых явно детская, с фигуркой пони.

– Извините, что не пришла на работу, – шепчет, сверля взглядом стену. – Но я не могла оставить ее одну. Няни нет, мама уехала в санаторий.

Смотрю на ее профиль, на мокрую прядь волос, прилипшую к щеке. В этом небрежном образе, без яркой помады, она выглядит по-домашнему. Уязвимой. И от этого чертовски привлекательной.

Мысль обжигает, заставляя внутренне съежиться.

– Татьяна, – говорю, заставляя себя встретиться с ней взглядом. – Это мне следует извиниться. То, что я сказал… и что подумал… это недостойно. Я осел.

Она смотрит на меня с легким удивлением, как будто услышала что-то на неизвестном языке.

– Вы? Извиняетесь? – в ее голосе прорывается знакомая искорка. – Игнат Васильевич Макаренко, признающий свою неправоту? Мир определенно сошел с ума.

Уголки ее губ приподнимаются в медленной, усталой, но самой настоящей улыбке. Татьяна сейчас такая теплая, домашняя, как этот чай. И от этого по спине бежит предательский трепет.

– Ну, знаете ли, даже ослы иногда обладают проблесками сознания, – парирую, стараясь, чтобы в голосе звучала привычная издевка, но выходит оправдание.

Татьяна тихо смеется, и этот звук, тихий и хрипловатый, кажется мне сейчас красивее любой симфонии.

– Принимаю ваши извинения, Игнат Васильевич. И… спасибо за лекарства. Вы не должны были, но… это очень помогло.

– Я не должен был доводить вас, – поправляю, и это признание дается мне невероятно тяжело, но почему-то кажется правильным.

Цыпочкина смотрит на меня поверх своей розовой кружки. И в ее глазах я не вижу