Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы - Хлоя Лиезе

Машина издаёт угрожающий звуковой сигнал, а блестящая насадка со скрежетом выпускает пар.

— Чёрт, — я нажимаю ещё несколько кнопок, затем выдёргиваю вилку из розетки. Аппарат выключается со зловещим затихающим жужжанием, из-за которого я начинаю беспокоиться, что только что сломал его.

Застонав, я провожу руками по лицу. Когда мои руки опускаются, я смотрю в окно над раковиной Петруччо и замираю.

Она тоже стоит перед рамой кухонного окна, как в зеркале на другой стороне двора.

Виола.

Её волосы обрамляют лицо мягкими тёмными волнами, ниспадающими на плечи, солнце бронзовым ореолом играет на их вьющихся кончиках. Даже с такого расстояния я вижу, как утренний свет отражается в её глазах. Это всё равно что смотреть на океан в погожий день — сине-зелёные радужки цвета волн, сверкающих в солнечном свете, обрамлённые бледно-серыми завитками морской пены.

Я загипнотизирован. Я просто стою и смотрю на неё.

Не сводя с меня глаз, она отхлёбывает кофе. Когда она опускает кружку, её брови сходятся на переносице. Она приподнимает свою кружку в мою сторону и наклоняет голову.

Я не очень хорошо разбираюсь в невербальных сигналах, особенно от людей, которых я не знаю. Я не совсем понимаю, что она говорит.

На этот раз она указывает пальцем на свою кружку.

Я морщусь и слегка качаю головой. Я понятия не имею, к чему она клонит.

Она колеблется какое-то мгновение, затем отходит от окна. Я испытываю нелепое чувство потери, потому что она просто исчезла. С другой стороны, чему я удивляюсь? Она уже дважды уходила от меня — вчера вечером и в пабе, — почему бы ей не сделать это снова?

Я привык быть человеком, рядом с которым люди не считают нужным задерживаться. И я знаю, что отчасти это моя вина. Я не очень хорошо общаюсь с незнакомцами. Вообще не владею романтическими приёмами. Я смирился с этим аспектом своего характера, сказал себе, что меня это не беспокоит. Вот только с ней, ну, это обеспокоило меня.

Больше, чем я хотел бы признать.

Она снова возвращается к окну, и моё сердце совершает нелепый прыжок в груди. Она вернулась.

И теперь она держит в руках лист бумаги, на котором крупными буквами чёрным маркером написано «ПРОБЛЕМЫ С КОФЕВАРКОЙ?».

Она не просто вернулась, она... всё ещё пытается поговорить со мной. И, кажется, она не возражает, что пришлось написать записку, чтобы я мог понять, о чём она говорит.

Моё сердце бешено колотится, от волнения трясутся руки, когда я поворачиваюсь и лихорадочно оглядываю кухню в поисках ручки и бумаги. Бросившись к небольшой полке у дальней стены, где я вижу старомодный автоответчик и телефонный аппарат, банку с ручками и фломастерами, я начинаю выдвигать ящики. Я нахожу блокнот из линованной бумаги, который как раз подойдёт. Я быстро достаю фломастер из банки, затем пишу большими чёрными буквами «НЕ МОГУ ЗАСТАВИТЬ ЕЁ РАБОТАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ОТ ЭТОГО ЗАВИСЕЛА МОЯ ЖИЗНЬ», и вырываю листок из блокнота, прежде чем броситься к окну. Она всё ещё там, и теперь она сжимает свою кружку в руках.

Я поднимаю листок и наблюдаю, как она прищуривает глаза, читая записку.

На её губах появляется улыбка, затем она ставит кружку, на мгновение скрывается из виду и возвращается с новым листком бумаги, на котором написано: «Я МОГУ ПОМОЧЬ. НИЧЕГО, ЕСЛИ Я ЗАЙДУ?»

Я с трудом сглатываю, моё сердце бьётся быстрее, нервы на пределе. Я едва мог находиться рядом с ней прошлым вечером, это кремово-белое платье липло к её телу, прореха в ткани открывала длинную полоску соблазнительного бедра. Она была мокрой от дождя и выглядела потрясающе, даже с лопатой, которую угрожающе сжимала в кулаке.

Возможно, как раз потому, что она угрожающе сжимала лопату в кулаке.

Действительно ли я хочу, чтобы она пришла, когда в моём организме нет кофе, и мой мозг всё ещё почти не работает, потому что мне очень нужен кофе, прежде чем я смогу сформулировать хотя бы то ограниченное количество слов, которое готово сорваться с моих губ в лучшие дни? Действительно ли я хочу снова выставить себя идиотом перед ней?

Я устало вздыхаю.

Я действительно хочу эту чашечку кофе.

И, как бы это ни было глупо, я думаю, что даже больше этой чашки кофе я хочу увидеть её в последний раз. Даже если я выставлю себя полным идиотом.

Я подношу к окну тот самый листок бумаги со своим ответом:

«ДА».

***

Она не стучит. Единственное, что предупреждает меня о том, что Виола вот-вот войдёт — это звук набираемого кода на замке чёрного хода, прежде чем дверь распахивается.

Боже, она прекрасна.

На ней бледно-розовая футболка, вырез которой подчёркивает округлости её груди, и крошечные шорты, украшенные цветами. Эти тёмные мягкие локоны, ниспадающие на плечи, теперь заправлены за уши, открывая большую часть её лица и высокие яблочки щёк с глубокими ямочками, когда она улыбается и закрывает за собой дверь.

— Я всё твержу Кристоферу, — говорит она, проскользнув мимо меня, — что ему нужно приобрести более удобную в использовании машину, но он не слушает. Это меньшее, что он мог бы сделать, если собирался проспать пробуждение своих гостей и бросить их на произвол судьбы.

Я поворачиваюсь, не произнося ни слова, наблюдая за тем, как она сосредоточенно хмурится, смотрит на аппарат и нажимает несколько кнопок.

— У меня ушли месяцы на то, чтобы научиться обращаться с этой штукой, — говорит она через плечо. — Что ты хочешь? Кофе? Латте? Эспрессо? Эта машина может делать всё, что угодно, так что выбор за тобой.

Она перегибается через стойку, чтобы дотянуться до шнура, и снова подключает машинку. Это выставляет на всеобщее обозрение её широкую круглую попку в крошечных шортиках в цветочек, и, о Боже, я пялюсь на неё. Я отвожу взгляд, и мои щёки становятся ярко-красными.

— Просто, э-э... — я прочищаю горло. — Кофе, пожалуйста. И спасибо.

Она поворачивается, и её глаза встречаются с моими — завораживающий водоворот цвета сине-зелёного океана в обрамлении штормово-серого, густые тёмные ресницы медленно моргают. Её улыбка широкая и тёплая.

— Конечно. У тебя есть кружка?

— Э-э... да, — я поворачиваюсь в поисках кружки, которую достал из буфета, когда впервые попытался сварить кофе. Я замечаю чёрную керамическую кружку