Жена, которую захотели двое - Злата Нова

Анна молчала. Ей казалось, что воздух между ними стал гуще, чем должен быть во время разговора о клиентах и показателях. Она слышала тихое жужжание вентиляции, далёкий звук лифта в коридоре, собственное дыхание, которое никак не хотело оставаться ровным.

Виктор остановился у края стола, не нарушая дистанции. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом опустился к вырезу блузки, и Анна почувствовала, как вся деловая броня, собранная утром перед зеркалом, дала тонкую трещину. Он смотрел открыто, без суеты и без грубости, но от этой открытости становилось невозможно спрятаться.

— Вы понимаете, что на вас смотрят? — спросил он тихо.

Анна резко подняла глаза. Вопрос прозвучал почти спокойно, но попал туда, где уже несколько дней жила её самая опасная слабость. Она могла бы возмутиться, поставить его на место, уйти, но вместо этого почему-то спросила ещё тише: — Кто?

— Мужчины, — ответил Виктор. — Женщины тоже, но иначе. Вы входите в комнату и пытаетесь сделать вид, что занимаете меньше места, чем на самом деле.

Она сглотнула. Ей стало жарко, хотя в кабинете работал кондиционер. В словах Виктора было что-то неприлично точное, потому что она действительно всю жизнь пыталась стать немного меньше: скромнее в одежде, тише в походке, аккуратнее в жестах, незаметнее в собственных формах.

— Это уже не совсем рабочий разговор, Виктор Сергеевич, — сказала она, но голос прозвучал не так холодно, как требовалось.

— Согласен, — ответил он. — Поэтому я спрашиваю прямо, хотите ли вы, чтобы я остановился.

Анна посмотрела на дверь. Она была в двух шагах от неё, не запертая, абсолютно реальная, и это почему-то сделало происходящее ещё опаснее. Ей не нужно было спасаться, потому что никто не держал её, никто не угрожал, никто не требовал ответа, но именно свобода выбора заставила внутри подняться горячей волной то самое чувство, которого она боялась после вечера с Алексеем.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Виктор кивнул так, будто этот ответ был важнее любого притворного «да» или «нет». Он не приблизился сразу, и в этой выдержке было больше силы, чем в настойчивости. Анна вдруг подумала, что он привык не брать рывком, а ждать момента, когда человек сам перестанет отступать.

— Тогда я остановлюсь на словах, — сказал он. — Вы красивая женщина, Анна, но это слишком слабое определение для того, как вы выглядите.

Её пальцы похолодели. Комплименты за последние годы чаще были безопасными, мягкими, почти стерильными, а его фраза прозвучала так, словно он не собирался смягчать правду ради её удобства. Анна хотела отвернуться, но не смогла.

— Не надо, — прошептала она.

— Вы снова говорите «не надо» так, будто хотите услышать продолжение, — заметил Виктор. — Это опасная привычка.

Анна вспыхнула. Её первой реакцией должен был стать гнев, но под ним сразу поднялось другое, тёмное и горячее. Она вдруг поняла, что он видит не только её грудь, не только фигуру, не только эту расстёгнутую верхнюю пуговицу, из-за которой она казнила себя утром, но и саму борьбу, её дрожь, её голод, её попытку оставаться правильной.

— Вы слишком уверены в себе, — сказала она.

— Нет, — ответил Виктор. — Я просто внимателен.

Он сделал шаг ближе. Анна не отстранилась, хотя могла. Между ними остался стол, но расстояние всё равно сократилось настолько, что она почувствовала его запах: чистый, дорогой, с терпкой горечью, которая странно подходила к его голосу.

— Анна, — произнёс он ниже. — Я не буду к вам прикасаться, если вы этого не хотите.

Она закрыла глаза на одно мгновение. В темноте сразу вспыхнули две картинки: Дмитрий, спящий на диване после праздника, и Алексей, стоящий у неё за спиной на кухне. Теперь к ним добавился Виктор, чужой, опасный, спокойный, с руками, которые даже без прикосновения заставляли кожу помнить о себе.

— А если хочу? — спросила она так тихо, что сама едва услышала.

Виктор не ответил сразу. Пауза оказалась долгой, плотной, почти невыносимой. Когда Анна открыла глаза, он смотрел на неё уже иначе, без прежней деловой сдержанности, и от этого взгляда у неё перехватило дыхание.

— Тогда вы скажете мне это не как подчинённая, — произнёс он. — И не из-за страха, не из-за должности, не из-за того, что я ваш руководитель. Вы скажете это как женщина, которая понимает, чего просит.

Эти слова должны были вернуть её в реальность, но вместо этого они сделали реальность ещё острее. Анна почувствовала странную благодарность за то, что он назвал вслух самую опасную границу, которую нельзя было делать невидимой. Ей стало страшно не потому, что он давил, а потому, что он не давил, оставляя ей всю ответственность за собственное желание.

— Я не прошу, — сказала она.

— Пока нет, — ответил он спокойно.

Он обошёл стол и остановился рядом. Анна сидела, не двигаясь, и чувствовала, как его тень ложится на неё почти физически. Виктор поднял руку, но остановил пальцы в нескольких сантиметрах от её воротника, ожидая, и это ожидание оказалось мучительнее любого прикосновения.

Анна могла сказать «нет». Это слово было коротким, ясным, правильным, и оно наверняка всё бы остановило. Но вместо него она едва заметно кивнула, ненавидя себя за слабость и одновременно чувствуя, как внутри неё распахивается что-то давно запертое.

Его пальцы коснулись края её воротника почти невесомо. Это не было грубым жестом, не было вторжением, не было победой, но Анна всё равно вздрогнула всем телом, будто он прикоснулся не к ткани, а к самому центру её голода. Виктор провёл пальцами вдоль линии выреза, не заходя дальше дозволенного, и эта сдержанность только сильнее подчеркивала то, что оставалось за границей.

— Вы всё время прячете себя в правильные блузки.

Анна опустила взгляд. Её грудь поднималась чаще, чем надо, ткань натягивалась при каждом вдохе, и ей стало мучительно стыдно от того, что он это видит. Но вместе со стыдом пришло и другое чувство, почти забытое: ощущение, что её не просто заметили, а разглядели.

— Не говорите так, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я замужем.

Виктор убрал руку сразу. Это движение было таким точным и спокойным, что Анна почувствовала укол разочарования прежде, чем успела обрадоваться. Он отступил на шаг, возвращая ей пространство, и кабинет снова стал