Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— А если я не буду сильной, то кто будет? — спросила она, и в этом вопросе было столько взрослой горечи, что у меня защемило сердце.

— Я, — сказала я. — Я буду сильной за нас обеих. А когда я устану — ты подхватишь. Так и будем по очереди. Договорились?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Договорились.

Я отпустила её, подошла к холодильнику. Достала бутылку дешёвого шампанского — осталась с прошлого Нового года, когда Андрей уехал в Милан, а мы с детьми праздновали вдвоём. Открыла. Пробка выстрелила в потолок, и Макар закричал из коридора: «Мама, не убивай драконов без меня!».

— За нас, — сказала я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За «Метаморфозы-2». И пусть Гордеев подавится своей критикой. А Андрей — своим бароло. Мы им покажем.

Тая взяла свой бокал — детский, с котятами и соком — и чокнулась со мной.

— За нас, мам, — сказала она. — За то, что мы — Громовы. И мы не сдаёмся.

Мы выпили. Шампанское было кислым, дешёвым, с неприятным послевкусием. Но оно казалось нам самым вкусным в мире.

За окном темнела Москва. Зажигались огни — миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм. Где-то там, в стеклянной башне на «Красном Октябре», сидел человек с глазами цвета мокрого асфальта и, наверное, думал о том, какую ошибку он только что совершил, наняв эту сумасшедшую домохозяйку.

Но я знала: никакой ошибки не было. Было начало. Начало чего-то грандиозного, безумного, прекрасного.

Как моя жизнь. Которая только начиналась.

Я убрала со стола, помыла посуду, проверила у Макара уроки (он сделал только математику, русский «забыл», а чтение «неинтересное»), помогла Тае собрать эскизы в папку (она решила переделать половину, потому что «после разговора с тобой, мам, я поняла, что могу лучше»). Потом уложила детей спать — Макар потребовал сказку про дракона, которого победил сегодня утром, Тая сказала, что «уже большая для сказок», но я всё равно поцеловала её в лоб, и она не отстранилась.

А потом я осталась одна.

Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на ночной город. В голове роились мысли — планы, идеи, сомнения, страхи. Я прокручивала сегодняшнее собеседование, каждое слово Гордеева, каждый его взгляд. «Вы — злая. Вы — голодная. Вы — волчица».

Он видел меня. Насквозь. Как рентген. Увидел ту, которую я прятала десять лет. Ту, которую я сама забыла. И теперь эта «волчица» проснулась. Она была голодной, злой и очень опасной.

Я взяла телефон. Нашла в контактах Андрея. Нажала «заблокировать». Потом разблокировала. Потом снова заблокировала. Потом убрала телефон.

Не сейчас. Пока не время.

Я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Посмотрела на пустую вторую половину. На подушку, которая не пахла им уже неделю. На простыню, идеально заправленную — как в гостинице.

— Завтра, — сказала я в темноту. — Завтра я куплю новое постельное бельё. Цветное. С принтом. Которое он ненавидит. И буду спать на нём одна. И мне будет хорошо.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — уснула без слёз.

Глава 3. Первый рабочий день, или Как я опоздала на пять минут и чуть не была уволена

Понедельник начался с того, что у меня сломался будильник.

Нет, не тот, который в телефоне — тот прозвенел как миленький в шесть утра, заставив меня подпрыгнуть на кровати и чуть не свернуть себе шею. Сломался тот, другой будильник — внутренний. Тот, что десять лет подряд говорил мне: «Вставай, Снежана, дети голодные, муж уезжает, у тебя нет времени на себя».

Сегодня этот внутренний голос молчал. Потому что сегодня я просыпалась не для мужа. Не для детей. Для себя.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, и первым делом посмотрела на часы. 6:05. Я проспала ровно пять минут. Пять минут, которые Гордеев назвал фатальными. «Опоздаете на минуту — дверь будет закрыта».

— Чёрт, чёрт, чёрт! — зашипела я, натягивая на себя джинсы.

Новые джинсы. Я купила их вчера в «ЦУМе» за бешеные деньги — отдала почти все свои сбережения, которые удалось утаить от Андрея. Тёмно-синие, с высокой посадкой, они сидели идеально — подчёркивали талию, удлиняли ноги, скрывали то, что нужно скрыть, и выставляли напоказ то, что нужно показать. Я вертелась перед зеркалом в примерочной, и продавщица, молодая девушка с идеальным маникюром, сказала: «Вам очень идёт, вы выглядите как звезда». Я тогда рассмеялась. Звезда. Да я десять лет была чёрной дырой.

Сверху — белая рубашка. Та самая, итальянский лён, распродажа в «ЦУМе». Я погладила её с вечера, разложила на стуле, чтобы утром не тратить время. Волосы — я решила их распустить. Пусть падают на плечи тяжёлыми волнами, как тогда, в институте. Пусть Гордеев видит, что я не только «строгий костюм» умею носить.

Макияж. Я села за туалетный столик — впервые за долгое время не для того, чтобы «выглядеть прилично для гостей», а для себя. Тональный крем — легкий, чтобы скрыть синяки под глазами. Тушь — чёрная, объёмная, чтобы глаза стали выразительнее. И красная помада. Та самая, которую я купила год назад и ни разу не надела, потому что Андрей говорил, что это «вульгарно» и «привлекает ненужное внимание».

Сегодня я хотела привлекать внимание.

Я посмотрела на себя в зеркало. Красная помада горела на губах огнём. Глаза блестели — не от слёз, от жизни. Щёки чуть порозовели — не от румян, от волнения. Я выглядела... другой. Не той Снежаной, которая десять лет пряталась в серых кофтах и застиранных футболках. А той, первой. Которая не боялась быть яркой.

— Привет, — сказала я своему отражению. — Давно не виделись. Пора напомнить этому городу, кто мы такие.

Из коридора донёсся топот. Макар уже проснулся — я слышала, как он гоняется за котом, который орал благим матом. Тая, наверное, уже на кухне — она всегда вставала раньше меня, делала уроки, готовила завтрак, потому что «маме нужно высыпаться».

Я вышла из спальни. На кухне действительно горел свет. Тая стояла у плиты, помешивая кашу. Макар сидел за столом, пытаясь надеть носок на кота.

— Мам, — сказала Тая, оборачиваясь. В её глазах — любопытство и лёгкая тревога. — Ты чего так вырядилась? У тебя свидание?

— У меня работа, — ответила я, целуя