Между преданностью и предательством - Шейн Роуз

Она аккуратно высвободила ноги, поправила платье, взглянула на меня – и я увидел в ее глазах сомнение.

– Мы ходим по одному и тому же кругу, Деклан. Я не знаю, правильно ли делать так, без обсуждения того, что ждет впереди. Мы поддаемся своим желаниям, здесь, в саду, но избегаем разговора о будущем.

Я молча заправил член обратно в брюки, стараясь сохранить спокойствие.

– Можно просто жить сегодняшним днем.

– Но я так не умею. – Она сглотнула, опустив взгляд. Пальцы нервно пригладили волосы. – Я… я думала об этом всю ночь. Твоя племянница… такая милая девочка, Деклан.

– И?

Она глубоко вдохнула, прошептала:

– А что, если у нас была бы дочь, похожая на нее? С твоими глазами, с моими волосами, со смехом, который звучал бы так же звонко. Дочь, которая хотела бы танцевать с нами, как и Каролина… А что, если у нас не получится? Что, если мы не сможем создать новую прекрасную душу, потому что не начали с того же, с чего начали твоя сестра и ее муж? Я все думаю об этом, о нас, и понимаю: нам нужна любовь. – Ее голос дрожал, и я видел, как она пыталась набраться смелости, чтобы поделиться чувствами, которые, как она думала, я хотел услышать. – И я думаю, что могла бы…

Я сжал кулаки. Слова застряли в горле.

– Я не люблю тебя, Капелька.

Фраза прозвучала, как выстрел. Я знал, что должен был ее произнести, иначе бы не справился. Может, если бы я смог убедить ее в этом, я бы поверил в это сам. Я не хотел такой любви. Я никогда бы не позволил ей любить меня по принуждению. Не с грузом завещания, давящим на нас.

Ей нужно было любить меня, а мне – любить ее без условий. Делать это под гнетом обязательств, которые мы взяли на себя ради выполнения условий чертова завещания, означало бы предать то, что она заслужила. Она заслужила красивую жизнь без оговорок, только с любовью, со всем, о чем она когда-либо мечтала.

– Поняла, – прошептала она, ссутулив плечи, словно я сломал что-то хрупкое и светлое внутри нее. Словно я стал безветренной погодой, от которой паруса ее корабля опали безжизненными тряпками, словно я нагнал тучи на пробившийся сквозь дождливое небо лучик света. Должно быть, это действительно было так. – Но ты думаешь, что когда-нибудь смог бы? – прошептала она, и, черт, мое сердце разбилось.

Эверли не давила и не просила ничего от меня. Она держала лицо и старалась не выдавать своих настоящих эмоций. Она была сильной, но в тот момент я увидел ту уязвимую, мягкую часть, которую она скрывала от мира. И то, что я собирался сделать, сломало бы и разрушило ее.

– Я не могу. – Я покачал головой, отступая от нее. Я не мог заставить ее родить от меня ребенка при таких условиях. Я не мог украсть то, что она планировала всю свою жизнь, – надежду, что мы сможем стать той здоровой и счастливой семьей, о которой она мечтала.

– Я решу все вопросы со студией твоей мамы, Эверли. И я позабочусь о том, чтобы медиа оставили тебя в покое.

Она пошатнулась, сжимая сердце.

– Я не… я… мне не нужно от тебя.

– Я позабочусь об этом. Анастасия согласится…

Эверли уже говорила мне об этом – тогда, когда мы во второй раз посетили офис миссис Джонсон, в тот момент, когда она сообщила нам, что Карл требует, чтобы у нас был ребенок. Но счастливые концы не создаются таким образом. Мы больше не могли позволять наследству давить на нас. Я должен был позаботиться об этом за нас обоих. Тогда у нас был бы шанс на мечту о семье, которую она заслуживала.

Я надеялся, что однажды она поймет, что я влюбился в нее настолько, что был готов сделать то, что заставит ее ненавидеть меня.

Предать ее.

34. Эверли

НОЧЬЮ В САДУ, потерянная в лабиринте цветов и листвы под лунным светом, я ощущала его – сильного, безжалостного, как прежде.

Он двигался жестко, властно, подчиняясь инстинктам, слишком мощным, чтобы искать обходные пути. Но затем посмотрел на меня – в его глазах застыла боль. Волны разбивались о берег, а в ночи звучала симфония скрипок, ставшая саундтреком к его словам.

– Я не люблю тебя, Капелька.

Пять слов. Этого хватило, чтобы сердце с треском раскололось. Больнее, чем когда-либо прежде. Я спросила, сможет ли он… Он покачал головой.

– Не могу.

Как продолжать ночь, которая должна была стать идеальной, после этого? Как вернуться в зал и танцевать, будто внутри не зияет пустота?

Я прошептала, что хочу домой. Он даже не стал спорить. Подогнал машину к заднему входу – там не было прессы. Я ждала в лобби, надеясь, что никто не заметит, как я ускользаю.

Поездка проходила в тишине. Гнетущей, болезненной, полной невысказанных «а что, если», «как ты мог», «неужели это все».

Когда мы подъехали к его дому, ворота со скрипом распахнулись. Я смотрела на это огромное здание, где еще недавно надеялась, что все можно исправить.

– Мне нужно знать, если ты… – голос предательски дрогнул, рыдания вырвались наружу, ошеломив нас обоих.

Он резко повернул голову. Я закрыла рот рукой, стараясь удержать боль внутри. Дернула головой, заставляя себя замолчать. Но сердце отказывалось отпускать.

– Мне нужно знать, собираешься ли ты бороться за свои акции.

– Эверли… – в его голосе была такая тоска, что я поняла: ответа не выдержу. – Это все ради нас. Я не могу сделать это тем, чем оно не является. Я слишком забочусь о тебе. Я думал, что смогу, но ты заслуживаешь…

– Не надо, – перебила я, понимая, что эмоции уже не сдержать. Это был переломный момент. – Я многое пережила. Но если ты сейчас скажешь, что делаешь это ради меня… не смей.

Предательство. Разбитое сердце.

Конец.

Он знал это, и потому просто сидел в машине, не пытаясь объясниться.

– Если так, мистер Харди, я подаю заявление об уходе. Я отработаю положенные две недели и уйду.

– Что?! – он выкрикнул это, и его глаза расширились. Затем с силой ударил по рулю, осознав, что я не шучу. – Нет. Ты не можешь уволиться. Куда ты пойдешь? Обратно в этот чертов город, где твое имя смешали с грязью?

– Это не имеет значения. Я не останусь здесь, – резко ответила я и зло зарычала, когда слезы потекли