Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

возразила я, глядя на целую стену картин в золотых рамах. У нас тут что ни комната, то музей. Окон. В золотых рамах ни люди, ни здания целиком, ни природа, а окна. От красивых витражей до строгих бойниц. Все окна, которые я видела, я зарисовывала. И теперь они украшали наши покои.

— Судя по количеству магических всплесков за последние три месяца, болезнь, — заметил император.

Я швырнула в него свитком.

Виерис поймал его, даже не посмотрев. Рука дёрнулась — лениво, почти небрежно — и свиток оказался у него в пальцах.

Точно так же он пять лет назад ловил мои истерики, мои слёзы, мои попытки сбежать. И точно так же — не глядя, не торопясь, с той самой раздражающей уверенностью человека, который знал: всё равно будет по-моему. Наглость. Невыносимая наглость.

За пять лет брака он стал ещё хуже. Гораздо хуже. Просто теперь ему никто не запрещал быть собой.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Кожа обивки была прохладной, гладкой, дорогой. Под пальцами хрустнула тонкая нить жемчуга, которой была оторочена подушка. Я машинально провела по ней, считая бусины. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.

Старая привычка. Считать. Контролировать. Держаться за что-то реальное, когда мир вокруг плывёт.

Только теперь мир не плыл. Теперь он стоял на месте. И это пугало больше всего.

За окнами императорского кабинета раскинулся сад. Где-то в его глубине журчит мой любимый фонтан, а солнце подсвечивает белые мраморные беседки.

А на моём столе лежала стопка документов. Я прошлась по ним пальцем.

Отчёты Академии.

Отчёты Министерства магии.

Отчёты комиссии по связям фамильяров.

Я невольно улыбнулась, гордясь собой неимоверно. Когда-то фамильяр считался человеком второго сорта. Теперь же это стало не рабством, а профессией. Причём уважаемой. Теперь фамильяром человек мог стать исключительно добровольно. Исключительно на оговорённый срок. Он имел право отказаться, расторгнуть связь, мог выбрать хозяина, получить защиту от государства.

За последние три месяца не погиб ни один фамильяр.

Ни один.

Иногда мне казалось, что именно этим Виерис гордился больше всего.

Хотя никогда бы в этом не признался.

Он не умел признаваться. Не умел говорить о том, что чувствовал. Вместо этого он менял законы. Переписывал уставы. Заставлял целую империю стать лучше — тихо, методично, с той самой одержимостью совершенством, которая когда-то сводила меня с ума в пыльной аудитории с кривым окном.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

Он стоял у окна. Свет падал на его профиль так, что белые волосы казались почти прозрачными, а кожа — холодным мрамором. Тот самый профиль, который я когда-то видела в золотых рамах его комнаты. Тот самый, от которого у меня когда-то бежали мурашки по спине.

Только теперь он не прятался за картинами.

— Ты меня не слушаешь, — произнёс он.

Я подняла взгляд.

— Слушаю, — вздохнула я, улыбаясь собственным мыслям. До чего же он красив. И как же сильно я люблю его. Но от этого меньше спорить с ним я не стану. У меня тоже есть своё мнение по поводу многих вещей и событий.

— Нет!

— Слушаю, — произнесла я, беря из вазы конфету и с шуршанием разворачивая её. Нет, всё-таки с орехом мне больше нравится, чем с вишней. Может, я вишню просто переела?

— Тогда повтори, что я сказал.

— Ты опять хочешь приставить ко мне фамильяра, — с расстановкой произнесла я, понимая, что не хочу отдавать никому свою боль. Я считала, что это неправильно.

— Правильно.

— И я опять отвечаю нет, — пожала плечами я, скатав фантик в шарик.

— Неправильный ответ, — покачал головой муж.

Я закатила глаза. И тут же поймала себя на том, что улыбаюсь. Потому что пять лет назад я закатывала глаза от страха. А сейчас — от нежности.

Разница была огромной. Он медленно обошёл стол.

Белые волосы отросли немного длиннее.

Фиалковые глаза по-прежнему заставляли министров бледнеть.

Только теперь в них стало больше жизни. Больше огня. Больше свободы. Больше дракона.

Иногда я ловила его взгляд и вспоминала того принца, который когда-то боялся собственного сердца сильнее смерти.

Казалось, это было в другой жизни.

В той жизни, где была ритуальная комната. Холодный камень. Молния, рвущая грудь на части. И тринадцать безымянных могил за оградой, о которых теперь не помнил никто, кроме нас двоих.

И Белита.

Я невольно покосилась на пустое кресло в углу кабинета. Когда-то на спинке такого же кресла где-то в Академии сидел ворон. Когда-то он смотрел на меня своим немигающим чёрным глазом и говорил хриплым, древним голосом: «Эта тоже умрёт. Рано или поздно».

Я до сих пор не знала, как к этому относиться.

С одной стороны — ворон убил тринадцать девушек. С другой — он любил Виериса той самой страшной, извращённой, почти отцовской любовью, которая душит во имя великой цели.

Иногда мне казалось, что Виерис тоже не знает.

— Мне не нравится, когда тебе больно, — произнёс он, а руки легли на мои плечи.

Голос стал серьёзным. Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — ночные цветы, магия и что-то горькое, запретное. Тот самый запах, который когда-то заставлял меня просыпаться в холодном поту. А теперь — который возвращал меня домой.

Я замолчала.

Он подошёл ещё ближе.

Очень близко.

— Виерис… — прошептала я, зная, что он будет добиваться своего, как тогда в тренировочном зале. Шаг, поворот, удар… Или шаг, удар, поворот… И так бессчетное количество раз.

— Нет.

Теперь его очередь была перебивать. Я вздохнула, приготовясь слушать.

— Ты принимала боль за меня. И я не хочу снова стать причиной твоей боли!

Я почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись моей руки.

Кожа была горячей. Всегда горячей. С той самой ночи, когда он выпустил дракона, его тело перестало быть холодным. Я помнила, как когда-то вздрагивала от его прикосновений. А теперь — искала их. Как единственное, что удерживало меня на месте, когда мир вокруг начинал плыть.

— Если ты не хочешь фамильяра, я готов стать им. Не переживай, боль я стерплю…

Что-то болезненно сжалось внутри. Я вспомнила, как в моей комнате, в темноте, он шептал мне в губы: «Лучше бы я никогда тебя не выбирал». А я не открыла глаз. Потому что боялась: если открою — всё исчезнет.

— Ты хоть себе представляешь, что это такое, — тихо сказала я. — Ты этого не переживешь!

— Я? Не переживу? — в голосе слышалась сталь. — Хочешь сказать, что я не выдержу боли, когда любимая женщина дарит мне наследника? Что плохого