День правды и лжи - Мари Вудс

— Я хочу спать. Мы можем поговорить завтра? — спрашиваю я, не отрывая взгляд от окна. Улицы Милана с высоты выглядят как сверкающие ленты, по которым движутся машины.

За спиной слышу щелчок закрывающейся двери. Нам обоим есть о чём подумать. Кажется, он считает меня странной. И опасной.

И правильно делает. Будет гораздо проще, если мы оба будем сохранять дистанцию.

Не задумываясь, стираю все входящие звонки и сообщения и отправляю Линде адрес, а Марджери — просьбу собрать мои вещи. Отправляю сообщение Калебу, чтобы завтра перенёс мои чемоданы сюда, когда Марджери их соберёт. К детям Торио я чувствую искреннюю привязанность. Они единственная моя настоящая родня тут, на Земле. Не по крови, конечно.

Придётся обойтись без душа — вода смоет с меня лосьон, вернув мне мой личный запах. Медленно подхожу к кровати, надеясь, что постель чистая. Ощущение прохладных, свежих простыней под кончиками пальцев заставляет вздохнуть с облегчением. Стягиваю платье, раскладываю его на краю и забираюсь под одеяло. Постель приятно холодит кожу. Тело начинает расслабляться, пока я пересчитываю в уме все даты.

По моим расчётам, после каждого нового места температура падает на пять градусов. Если в понедельник замёрзнет ещё одно, то температура будет на пятнадцать градусов ниже. Это не критично. А между этим и следующим местом — девять дней. 216 часов. 12 960 минут.

Закрываю глаза, погружаясь в тишину своего разума. В темноте вспыхивают цифры, как светящиеся огоньки на табло. Сменяют одна другую, медленно отсчитывая время назад.

12 960 минут.

Это уйма времени.

События вечера начинают вращаться у меня в голове, как вода в водостоке. Чем быстрее они двигаются, тем меньше я успеваю уловить. Потом воды становится больше — теперь вокруг плещутся волны, прекрасные и манящие, им ничего не стоит смыть с меня все тревоги. Ветер наполняется запахом озона, что предвещает только одно: грозу.

По коже полоснул электрический заряд — словно мелкие иголочки побежали по телу. Я вскочила с кровати и уставилась в темноту перед собой. Сайлас стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Голый по пояс, пижамные штаны низко сидят на бёдрах, обнажая уходящие вниз линии выступающих костей. Каждый дюйм его тела наполнен силой, каждый изгиб чуть светится в темноте.

— Что ты делаешь в моей комнате? — спрашиваю я шёпотом, прилагая все силы, чтобы не смотреть на его грудь и тугие мышцы живота, на котором под смуглой кожей чётко выступают кубики пресса.

Его взгляд тяжёлый, практически осязаемый. Я чувствую его на своих обнажённых плечах, на тонком шёлке белья, на всём своём теле. В его глазах я была лакомством, а он умирал от голода.

Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне…

Его беззвучный зов вдалбливался в меня, заставляя сердце замереть от напряжения. Это был один из тех моментов, когда можно получить всё, что захочешь, если у тебя хватит смелости попросить или согласиться. И один из редких моментов, когда я принимаю верное решение.

— Выйди из моей комнаты, — указываю я на дверь.

— Это моя комната, — негромко рычит Сайлас в ответ и просеивается.

Под дверью полоской вспыхивает свет. Слышится звук открывающейся двери холодильника и глухой стук кубиков льда, падающих в стакан и ударяющихся о стекло. Скрип крышки, поддающейся повороту, и плеск льющегося на лёд алкоголя.

Я стягиваю с постели простыню, заворачиваюсь в неё и выхожу в гостиную — в яркий свет и в этот взгляд. Снимающий с меня одежду и ласкающий, забыв о приличиях.

— Ты не можешь просто так заходить в мою комнату, — сообщаю я, останавливаясь напротив него и плотнее стягивая простыню на груди.

— Это моя комната, — Сайлас иронично приподнимает бровь и отпивает глоток виски.

— Пока я тут живу — моя, — заявляю я решительно.

— От этого моей она быть не перестала, — усмехается он, катая алкоголь на языке. Под его внимательным прищуром моя простыня ощущается прозрачной.

— Но всё равно это не повод заходить в неё без разрешения, — добавляю я уже мягче и ещё плотнее заворачиваюсь в простыню, как будто это может помешать ему мысленно меня раздевать. — Давай договоримся, что ты не будешь этого делать, — говорю я наконец тем голосом, который, по моему мнению, годится для просьб.

Сайлас салютует мне стаканом с виски и делает глубокий глоток, глядя на меня поверх кромки стекла. Расслабленный и полуобнажённый, он безнадёжно сексуален, и, что хуже всего, — его окружает ореол тайны: манящей, но неуловимой. Это неправильно, но от этого по моим венам струится жар, оставляя после себя мурашки.

Он принимает мой отказ как игру: хочешь быть недотрогой, детка — вперёд! Но комната моя. И ты будешь моей. Не сегодня, так завтра. Я умею быть терпеливым.

Я чувствую к нему невольное уважение. Мало кто из Бессмертных способен так спокойно отреагировать на отказ. Хотя фактически он мне ничего не предлагал, но не заметить таких явных намёков невозможно. У всех Бессмертных есть Жажда Обладания — она заставляет их хотеть и брать, а иногда и драться за всё, что представляет хоть какую-то ценность. Чем сильнее Бессмертный, тем сильнее его Жажда. У Сайласа она должна быть огромной. Её можно погасить алкоголем, но лишь на время. Самое верное средство — охота. Или взять то, что хочешь.

— Иди спать, Кайла, — наконец произносит Сайлас, проглатывая остаток виски одним махом и ставя стакан на стол. — В этой простыне ты слишком... — он и не думает заканчивать фразу, взгляд говорит за него — подводит меня к краю чего-то потрясающего и оставляет там. Выбирать — остаться или уйти.

Предательские мурашки возбуждения ползут по плечам от его взгляда, но мой выбор — вернутся в свою комнату. Сейчас это единственное верное решение, победа над обстоятельствами.

В комнате забираюсь под одеяло с головой. В детстве там был мой волшебный мир, в котором всё было возможно.

Сейчас в нём оказался Сайлас Гейт, решивший, что я стану его очередным трофеем. Обладающий Магией, будоражащей мою кровь при одной мысли о ней. Сайлас Гейт, который теперь был моим Домантом.

Из хороших новостей — он принадлежит к Кругу Самхета. А Закон гласит, что женщина должна быть согласна принадлежать этому мужчине, а мужчина — обеспечивать свою женщину всем необходимым для жизни, пока она принадлежит ему.

Носители Древней Крови берут женщину как жену. Одну — или столько, сколько могут обеспечить. Все остальные берут по своему слову. И по слову могут оставить,